— Я сказал «Поехали» и махнул на юг, — улыбнулся я сам себе, изучая оставшиеся рычаги.
После пяти минут экспериментов нашёл рычаг управления скоростью и двинул его вперёд. Локомотив вздрогнул, колёса провернулись с протяжным скрипом, и машина медленно тронулась с места, набирая скорость. Рельсы вели на северо-восток, в сторону Эшфорта, который находился примерно на полпути к Лондону. Идеально, просто идеально.
Я устроился поудобнее в кресле машиниста и стал наблюдать, как за окном проплывают заснеженные пейзажи мёртвой Англии.
Калининград. Глубокая ночь.
Елизавета Максимовна спала, прижавшись к тёплому боку мужа, укрывшись толстым одеялом. Станислав Карлович одной рукой обнимал жену, а вторую пристроил под подушку, где лежал заряженный пистолет; давняя привычка со времён службы в спецназе. В колыбели, стоящей у кровати, сопела маленькая Алиса и изредка ворочалась под тёплым одеяльцем.
Семейную идиллию нарушил громкий стук в дверь. Настойчивый и требовательный, словно кто-то снаружи бил кулаком по дубовому полотну, не желая ждать ни секунды. Гаврилов мгновенно проснулся и инстинктивно взвёл курок. Елизавета вздрогнула от резкого звука и испуганно посмотрела на мужа, не понимая, что происходит в столь поздний час.
— Стас? — прошептала она, сжимая руку мужа и чувствуя, как от непонятной тревоги учащается сердцебиение.
— Всё в порядке, Лиза. Сейчас разберусь, — успокоил её Гаврилов, вставая с кровати.
Но не успел он сделать и шага к двери, как из колыбели донёсся плач Алисы. Елизавета мгновенно вскочила с кровати, подбежала и взяла дочку на руки.
— Тише, тише, солнышко моё. Всё хорошо, мама рядом, — шептала Елизавета, укачивая Алису и целуя её в макушку.
— Сволочи. Опять Алиску полночи будем укладывать, — прорычал Гаврилов. — Клянусь, если это из-за какой-то ерунды, то я в ответ тоже постучу, только не по двери, а по чьей-то тупой морде.
Гаврилов распахнул дверь, готовый как отчитать наглеца, так и пристрелить его.
— Кто там, мать вашу? — рявкнул Гаврилов.
Перед ним стоял гвардеец в потрёпанном мундире, покрытом тёмными пятнами, которые при свете лампы, горевшей в коридоре, подозрительно напоминали кровь. Лицо гвардейца было бледным, почти мертвенным, с нездоровым восковым оттенком, губы растянуты в широкой неестественной улыбке, которая совершенно не затрагивала глаза. А глаза… С его глазами тоже было что-то не так, но что?
— Чего тебе? — спросил Гаврилов, выглядывая в коридор.
Гвардеец протянул руку, в которой держал небольшую деревянную шкатулку, перевязанную красной ленточкой, словно праздничный подарок на день рождения. Он улыбнулся ещё шире, обнажив желтоватые зубы.