Услышав шум внизу ( отец приехал! ) Эрис поспешила в гостиную.
Роман Николаевич распахнул объятия для любимой дочери. Обнял крепко, по-отечески, посмотрел в глаза с немым вопросом:"Как ты?"
-Все хорошо, пап, я справляюсь.
Стол в гостиной был накрыт по-деревенски щедро. В центре исходила паром большая сковорода с жареной картошкой и грибами — лесными, отец сам собирал их осенью. Рядом стояла миска с квашеной капустой, хрустящей и ядрёной, и тарелка с тонко нарезанным солёным салом. Но главным украшением была большая керамическая форма с пирогами. Румяная корочка блестела, а из-под неё проглядывали кусочки курицы и лука.
Отец разлил по рюмкам ледяную, тягучую настойку на смородиновых почках.— Ну что, дочь? За твои выходные. И чтобы все мишени были поражены
Внутри избушки царил густой, пахнущий сушёными травами и смолой полумрак. Единственным источником света было небольшое окошко, через которое пробивался тусклый серый свет дня. Эрис застыла на пороге, не решаясь сделать шаг внутрь. Её глаза ещё не привыкли к темноте после ослепительной белизны леса.
Внезапно из самого тёмного угла, из-за массивной, закопчённой печи, донёсся низкий, утробный звук. Эрис вздрогнула и вжалась в дверной косяк. В следующее мгновение из темноты сверкнули две яркие, янтарно-жёлтые точки. Они не мигая уставились прямо на неё.
Медленно, с грацией, от которой захватывало дух, из-за печи вышло животное. Это была огромная кошка. Её густой мех был жёлто-коричневого цвета с тёмными, почти чёрными пятнами и полосами, что делало её идеальным призраком леса. Короткий, будто обрубленный хвост нервно подёргивался. Уши венчали характерные тёмные кисточки, а по бокам широкой морды топорщились пышные «бакенбарды».
Это была рысь.
Она не проявляла открытой агрессии. Её поза выражала скорее настороженное любопытство. Она склонила голову набок, изучая незваную гостью своими пронзительными, умными глазами. Эрис перестала дышать. Она слышала только стук собственного сердца, который, казалось, отдавался эхом по всей избушке.
«Не двигайся», — мысленно приказала она себе. — «Она просто охраняет территорию. Не провоцируй её».
Но тело не слушалось разума. Её рука, сжимавшая лыжную палку, дрогнула на миллиметр. Этого оказалось достаточно. В тот же миг выражение морды зверя изменилось. Любопытство сменилось холодной угрозой. Верхняя губа дёрнулась вверх, обнажая ряд острых зубов и длинные клыки. Из груди вырвалось глухое, утробное шипение, от которого кровь застыла в жилах.
Эрис окаменела. Каждая мышца в её теле напряглась до предела. Она стояла в абсолютной неподвижности, боясь даже моргнуть. Время растянулось в бесконечность. Секунды превратились в минуты. Минуты — в вечность.