Тишина.
Только вода где-то в трубах и дыхание Луркеров в темноте и тусклый жёлтый свет сотен глаз в ответвлениях.
Она смотрела на меня. Рот чуть приоткрылся, потом закрылся. Глаза прошли весь путь от недоверия до расчёта и обратно, быстро. Мозг работал. Проверял, сопоставлял, искал противоречия.
— Это ложь, — сказала она, но уже без той автоматической быстроты. — Ты пытаешься меня напугать.
— Я сказал то, что есть. Они дали мне срок. Если не выполню, то сольют информацию о том, кто я и где нахожусь, аристократам. Мне это невыгодно. Они в курсе твоей работы и не хотят, чтобы ты передала всё военным. А твои работодатели не так уж и сильно заинтересованы в конфликте с СКА.
Она молчала. Слушала. И я видел, как в ней что-то меняется. Она, скорее всего, думала о своих кураторах. О том, как легко последние недели сдавала им данные. Как охотно показывала результаты, как была уверена, что её ценят, что без неё не обойтись. О том, что стабильная версия Изменённого уже сдана.
В её глазах появился страх. Ни паника, ни истерика, а страх умного человека. Того, кто вдруг понял, что оказался в точке, откуда нет простого выхода.
— Ты… — она начала и остановилась. Сглотнула. — Ты сейчас собираешься меня убить? Прямо тут? Сейчас
— Лучше. — улыбнулся. — Работай на меня и я решу твои проблемы.
— Что? — отшатнулась женщина. — На тебя? Ты же просто… просто…
Дал ей шанс быть полезной мне. Всплыть информации о том, что я Медведев и в столице… я не могу. Не сейчас, когда до отца, мачехи и брата осталось так мало.
— У тебя же ничего нет. Ресурсы? Место? Ничего. Я что должна работать в канализации? — объясняла себе Ирина. — Нет, бред. Если я пропаду, то военные будут меня искать.
— Можно я её съем? — вдруг подала голос Василиса. — Что-то она много говорит.
Ирина тут же закрыла рот ладонью и напряглась. Жёлтый глаз самки-гиганта мне подмигнул.
— Каков твой ответ? — спросил я тихо.
Ирина молчала. Это само по себе было событием. За то время, что я знал этого человека, тишина в её исполнении случалась редко и ненадолго. Она либо говорила, либо думала вслух, либо записывала. А граница между этими состояниями стиралась так быстро, что иногда непонятно было, где заканчивается внутренний монолог и начинается речь, обращённая к кому-то ещё.
Луркеры в темноте ответвлений не шевелились, только дышали — редко, почти синхронно, как один огромный организм. Желтые огни глаз висели в пустоте ровными парами.
Борис стоял за моей спиной, не двигаясь. Ольга прижимала Вику к себе, одной рукой держа её за плечи. Не из нежности, а из того инстинкта, который велит держать близкого человека, когда непонятно, откуда ждать удара.