Он произносит это спокойно, будто речь о каком-то дальнем путешествии. А у меня внутри пусто. Не от слов. От самого факта, что мир всё равно крутится. Что кто-то принимает решения, что-то решает, что-то планирует. А мне просто всё равно.
— Делайте что хотите, — говорю глухо. — Хоть на Луну летите.
— Рания… — он делает шаг ближе.
— Мне плевать, Валид. Правда. Мне. Все. Равно.
Он хочет возразить, но я поднимаю на него взгляд. Без злости. Просто уставший взгляд человека, у которого больше ничего не осталось.
— Сейчас ты говоришь с болью, не собой, — осторожно говорит он.
— А с кем мне ещё говорить? — в голосе появляется надлом. — Ты хочешь, чтобы я говорила разумом? После того, как у меня забрали всё, что делало меня живой?
Он молчит, и это молчание будто подливает в меня ледяной воды. Я хочу тоже сделать ему больно, чтобы он так же страдал и плакал по утерянному. Я хочу, чтобы все вокруг меня страдали, чтобы никто не был счастлив. Потому что не имеют права.
— Валид, — мой голос дрожит, перескакивает с одного тона на другой, будто я не могу его контролировать, — если Эрен Канаев завтра войдёт в эту палату и выстрелит мне в голову, мстя за брата… я не закрою глаза. Я не дернусь. Я не попрошу пощады. Я даже, наверное, обрадуюсь.
Говорю это спокойно. Без истерики. Без театра. Просто как есть. Эти слова вылетают сами. Как будто из какой-то глубины, куда я давно не заглядывала. И они страшнее всего, потому что… я не вру. Я действительно не боюсь умереть. Я даже не хочу жить. Не в этой реальности. Не с этой памятью. Не с этим ощущением, будто меня вывернули наизнанку и забыли зашить. Я не хочу ни их защиты, ни их заботы. Всё, что они называют любовью, разрушило меня. И Эмира.
Я не пугаю. Я не пытаюсь кого-то ранить. Я просто больше не чувствую в себе сил продолжать. Устала. Так устала, что даже плакать нет слёз. Только внутри тяжесть, такая вязкая, такая давящая, что дышать больно.
Валид будто сжимается. Он смотрит на меня, но не узнаёт. Как будто ищет ту сестру, которую знал раньше. Но её больше нет. Он это видит и не знает, что сказать.
— Я не хочу жить, — говорю тихо, и в этой тишине мне слышно, как в груди сдавливает воздух, как сердце будто бьётся не в такт. — Не так. Не здесь. Не без него.
Мои пальцы сжимаются в простыню, как будто в этом кусочке ткани можно найти хоть что-то тёплое, настоящее. Какую-то опору в этой зыбкой реальности.
— Он обещал быть со мной, — шепчу. — Он обещал, что не отпустит. А вы все… вы же знали. Вы все знали, чем это закончится. И всё равно вели к этому. Вы все меня убили, — почти беззвучно выговариваю. — Только тело осталось.