Но вместо того чтобы поехать домой, поворачиваю в противоположную сторону. Меня ведёт не навигатор, не нужда, а какой-то внутренний импульс. Я сам себе не объясняю, зачем это делаю — просто еду. К дому, в котором давно живут чужие люди. К дому, который до сих пор пахнет ею. Там нет ни её вещей, ни её голоса, но воздух будто помнит. Стены помнят. И я помню. Как она жила там. До меня. Без меня. И навсегда — мимо меня.
Паркуюсь неподалёку, в тени дерева, чтобы не привлекать внимания. Машина будто становится частью пейзажа — неприметной, как и я сам в этой тишине. Но при этом выбираю точку, откуда хорошо видно дом. Тот самый. Теперь в нём горит мягкий свет и звучит детский смех — высокий, чистый, беззаботный. Жизнь внутри кипит, как будто ничего не было. Как будто этот дом всегда принадлежал кому-то другому, не ей.
А ведь раньше я знал каждую его деталь, мог нарисовать с закрытыми глазами планировку. Пять лет назад, как только меня выписали из больницы, ноги сами понесли меня сюда. Я не знал, чего ждать. Не знал, что найду. Просто ехал. Сердце билось с такой силой, что казалось, вылетит из грудной клетки. Меня трясло от дикого желания, скорее её обнять. Найти. Вернуть.
Но тогда ворота были заперты. Я стучал, колотил кулаками, чуть ли не рвал решётку руками, будто от этого зависела моя жизнь. Я звал её. Шептал, кричал, умолял. Никто не вышел. Никто не открыл. Ни звука внутри. Ни движения. Только гул в голове и отчаяние в каждом вдохе. Я сходил с ума от неизвестности. От её отсутствия.
Ни дед, ни братья и люди со стороны так и не смогли объяснить, почему её семья так быстро исчезла. Одни говорили — боялись мести. Другие — что так хотели положить конец вражде между нашими кланами. Но мне плевать было, почему. Плевать до боли. Я хотел одного — знать, где она. Жива ли. Дышит ли. И вспоминает ли обо мне.
Потому что последнее, что я помню… Последнее, что врезалось в мозг и с тех пор не отпускает — как она стоит на краю. Как ветер треплет её волосы. Как взгляд её ловит мой. А потом — падение. Беззвучное, как будто мир замер. И тишина. Бессильная, оглушающая.
У многих спрашивал — живa ли Рания, хоронили ли кого-то из Атаевых. Ответов — ноль. Только пожатие плеч. Кто-то говорил вполголоса, что, возможно, именно её смерть и заставила семью сорваться с места, чтобы уехать подальше, стереть всё, начать заново.
Я цеплялся за надежду. Посылал запросы в университет, в котором она училась. Искал имя в списках, хотел просто узнать, что она где-то есть. Что она жива. Что дышит. Мне не нужно было больше. Ни разговоров. Ни встреч. Я поклялся себе, что не приближусь к ней, даже если найду. Что не разрушу ту новую жизнь, которую она, возможно, выстраивает. Но в университете лишь развели руками. Была. И исчезла. Ни диплома. Ни следов. Куда — никто не знает.