— У тебя дома что-то приличное есть? Или хоть какое-то пойло?
— Вода, — смеётся он, бросив на меня косой взгляд. — Но что-нибудь организуем. Подпольную доставку никто не отменял. Закуску тоже закажем. Ты же знаешь, я умею встречать крах очередной надежды со вкусом, — опять лезет в телефон.
Я молча последний раз смотрю на дом. Свет в окнах, детский смех… чужая жизнь, в которой нет места ни мне, ни воспоминаниям обо мне. Просто чужая жизнь, в которой когда-то жила она. До меня. Без меня.
Медленно трогаюсь с места, проезжая мимо. Может, когда-нибудь меня перестанет сюда тянуть. Может. Но когда это случится, если вообще случится, никому неизвестно. Даже мне.
— Эмир, зайди ко мне в кабинет, — коротко бросает дед, вставая из-за стола. Его походка — быстрая, уверенная, почти марш. Он проходит мимо нас с Эреном, ни на кого не глядя, скрывается за дверью, не дожидаясь реакции. Как всегда без лишних слов, без права на отказ.
Я перехватываю на себе взгляд Эрена — вопросительный, немного напряжённый. Он приподнимает бровь, чуть наклоняется вперёд, как бы беззвучно спрашивая: «Что происходит?»
— Без понятия, — шепчу, пожимая плечами. — Сам в шоке.
Мне самому не нравится эта внезапная приватность. У нас не тот тип семьи, где любят разговаривать один на один без весомого повода. А если зовёт дед, значит, разговор будет либо тяжёлым, либо судьбоносным. И ни то, ни другое меня не радует. Личные беседы с ним всегда как холодный душ. Отрезвляют, ломают или выстраивают заново. Но чаще всего бьют по самому уязвимому.
Сколько раз он ставил меня на ноги, когда я падал. Сколько раз вытаскивал, когда я хотел остаться на дне. Его слова резали до боли, но всегда попадали точно в цель. Он делал из нас мужчин, даже тогда, когда мы, по сути, были ещё детьми. Родители своей смертью словно передали эстафету ответственности именно ему, и он не подвёл.
Я злюсь на него. Часто. За холодную жёсткость, за вечную требовательность, за то, что нас с братьями никто не спрашивал, чего мы хотим. Нас воспитывали, как воинов. Нас растили, как фундамент семьи. И я злюсь за это. Потому что во мне было другое — живое, горячее, любящее. А ему, кажется, всё равно, что там в душе бурлит, главное держать достойно в своих руках фамилию и дело.
Но и благодарен я ему. До боли. Потому что без него нас бы не было. Ни наших достижений, ни нашей силы. Он был броней, щитом, опорой. Жертвовал собой, своей жизнью, своими чувствами ради нас. Ради имени, ради семьи. У него не было личного счастья, зато у нас было детство без страха.