— Как вы вообще смогли допустить это?- гневными упрёками осыпала она понурые головы усталых воев. — Что же вы наделали,- тихо продолжала Чеслава, уже предвидя безрадостную юдоль Северщины, оставшейся без кагана.
И горечью обожгло её щёки, и укоряла она себя тем, что сызнова послужила злому, и изъедало её душу понимание деяний своих, что, неся созидательные начала, по воле рока облачаются губительными пеленами, а потуги, изменить течение безрадостной яви, её пусты. И как бы ни пытался Лютоша оторвать её от мёртвого Есислава, тщетно всё было. Ему удалось это лишь тогда, когда руки девы стали вялыми, а сама она обессилила телом.
Огненный щит был уже высоко, когда Чеслава наконец отошла от потрясения, чтоб начать хоть как-то трезво мыслить.
— Он ещё здесь?- Чеслава обождала, чтоб услышать об отступлении печенегов, что присмирели в посадах, и от того казалось, что их там вовсе и нет, а приняв молчание за положительный ответ, спросила следом, не чая даже услышать объяснений.- Чего ему нужно ещё? Он отомстил Владиславу — он убил его сына и его мать.
— Он верно ждёт его самого,- в разговор встряли иные вои, что пришли совет держать.
— Безумец, — Чеслава напряжённо выдохнула, припомнив давнишнюю беседу с Хельгом, но по-другому, в отличие от его суждения, воспринимая его слова.
Войны и брани бывают вовсе не по вине жен, хотя те и являются прямой их причиной, а по воле гордецов.
— Владислав уже верно прознал о набеге — нам бы день-другой продержаться,- усталые дружинники тем временем рассуждали между собой.
— Они обложили хворостом городни с той стороны, елеем его поливают,- доложил дозорный, рассеивая пустые ожидания.
— Ежели град подожгут, как полотки́ закоптимся.
— Что он говорит?- вопрос Хельга повис в гулком воздухе, а в сердце хлынула предательская тревожность, что лишь только усилилась, когда Барс, переменившись лицом, оставил захваченного печенега, до того усердно пытав допросами его лично.
А кочевник измученный истязаниями обиженно-гневно клокотал на своём наречие, брызгая проклятиями и кровавой пеной ему во след. И тучнел хазарин от тех слов.
— Ну, пёсий сын?! — нетерпеливо гаркнул рус, ожидая толкования незнакомой ему речи.
— Он говорит… — Барс не решался произнести вслух тяжелейшую для себя откровенность.- Говорит… Что весь род посадника…
Он мимолётно скрестился с долгим и пристальным взглядом конунга, в котором прослеживалось какое-то особенное, свойственное лишь этому русу очертание, полное властности, будто он господин всего, и этих земель, и его самого уже, и он один имеет право на всё, чего только ни коснётся его десница, но ныне эта грубая непоколебимость куда-то поплыла, оголяя естество, которому не чужда боль.