До рассвета длилась их битва, и едва ли смогли ратские устоять против степняков, но пришла помощь откуда не ждали и тогда, когда утро только зачалось, уронив первые свои лучи на ратующих. И неумолимо залило светом улицы и стогны. Вот тогда ненадолго и схлынула вражеская сила, ослеплённая славой восставшего из подземного моря Даждьбога. Отступили печенеги к городням, а ратские, подобрав раненых вкупе с уцелевшими в ночной резне, затворили за собой врата детинца. Ощерились стрелами и копьями его крепкие стены — жены с девами и отрочатами нынче стали неусыпными дозорными и меткими стрельцами.
Унимались мужи после ожесточённой схватки. Среди них была и Чеслава, что никак не могла перевести свой дух. Всё ещё вздрагивали мелко её уды, и кишки свело леденящим холодом. По наитию она, ища успокоения, пошла до родного двора мимо раненных и изувеченных. Среди всех стенаний, а нынче стенали многие, но тихо, почти беззвучно — будет время ещё погоревать, нельзя показать ворогу противному, поганому степняку, свою боль, свой страх, пусть знает, что северских не сломить, — издыхал боевой конь, протяжно и истошно визжа. И в мановении малом, было то как каким-то знаком свыше для Чеславы, зримо стало ей, что это издыхает не чей-то конь, а Пардус… И было это как повторение минувшего — или всё же грядущего? — презнаменуя скорую гибель всей Северщины. И обуял страх Чеславу — так это чувство явно её захлестнуло.
Взмах руки, за которым казалось наблюдал весь детинец, оборвал жалобу, и сквозь наступившую тишину, Чеслава уловила плач, что доносился с её двора. А когда посреди двора углядела в окружение теремных и сенных лежащую навзничь Забаву, с тонкой тенью подле, дрогнула от того, что тенью той, оказался Есислав.
Сквозь нарастающий в ушах шум, что походил на лязг ночного многоголосия булатных тел, что сливался тогда в едином непрерывном пение, и стал теперь продолжением её предрассветного кошмара, до Чеславы не пробилось ни единого слова, но она даже и не пыталась услышать Лютошу — горе накрыло деву-поляницу глухим покровом. Она теребила застывшего в вечной ленности стрыйчича, обвиняя себя в случившемся, вовсе не подозревая, что была лишь мягкой глиной в руках умелого гончара.
А тот, видя её иступлённую печаль, возмущённо тараторит о печенегах, что смогли пробиться на двор посадника, как они ворвались в терем, пересказывал о храбрости мало́го, что вместе с ним встал на защиту теремных, как знатный отрочате самоотверженно кинулся спасать мать от похотливых степняков, и клял себя, что не смог уберечь кагана юного от смертельной раны.