— Почему?
Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.
— Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно — она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.
— То есть как — не Наталька?
— Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». — Старуха поправила платок дрожащими пальцами. — Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней — никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!
У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.
— К ней кто-нибудь ходит?
— Не вижу. Я по утрам её замечаю — выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.
Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.
— Не лезь к ней сейчас, парень. — Голос у неё дрогнул. — Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому — я уже не знаю.
Я кивнул и отошёл.
Шёл по Кузнечному переулку и складывал. Если внутри Натальки сидит то же, что внутри Фомы — значит, Сухой умеет перепрыгивать и уже посадил запасное семя. Тогда у меня в этом квартале не один заражённый, а двое. И чёрт его знает, сколько ещё, если вдова Гаврилы не первая.
Твою мать…
К Марфе я сразу не пошёл. Сел на бревно у колодца на углу, оперся локтями в колени и долго смотрел в чёрную воду.
Если Сухой умеет прыгать — то прикончить Фому будет хуже, чем не прикончить. Вдруг тварь спрыгнет на Агнессу, или любую родню. Может на соседа по прилавку. И тогда я начну охоту с нуля по всему городу и нет гарантий, что Сухой не сбежит.
Это точно генерал.
Альфа Огня тёплым толчком обозначился через пакт.
— Да помню я, — раздражённо буркнул я ему. — К Древу и живым.
Встал с бревна, отряхнул штаны и пошёл к дому Семёна.
Дверь открыла вдова лет сорока. Худая, с тёмными кругами под глазами, она скрестила руки на груди.
На стене висела выстиранная мужская рубаха. Символично. Рубаха ждала хозяина, который не вернётся.
— Вы от стражи?
Голос вдовы звучал тускло.
— Зверолов. Меня послал лично Барон Валентин Красногорский.
— Зверолов, — она оглядела меня и задержала взгляд на Красавчике, который не обращал на неё внимания и смотрел вглубь дома. — Заходите. Марфа я. Жена Семёна. Была женой.
Внутри пахло щами. На столе стояла нетронутая миска с остывшей похлёбкой.