Нет. Рано думать «либо». Это легко может быть совпадением.
Следующей вдовой оказалась крупная баба с тяжёлым взглядом. За спиной пахло горелой кашей — забыла на печи. И говорила она…
О Фоме.
— Ой, да Ванька с Фомой тридцать лет дружили! Когда Ванька заболел — все отвернулись. Соседи перестали заходить, родня махнула рукой. А Фома — каждый день приходил. Каждый! Рыбу приносил, Агнесса суп варила, так он приносил, да!
Она вытерла глаза рукавом.
— Фома — лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое — пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.
Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал — она искренне защищала торговца.
— А рыбу у кого ваш муж покупал? — спросил я.
— Какая разница, у кого покупал? — она вскинулась. — Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!
Не стал давить. Поблагодарил и ушёл.
Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.
Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.
Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы — вообще никого. Все хвалят и защищают.
Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен — дом с подковой на двери.
А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл — лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.
Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.
— Идём дальше, дружище, — сказал ему. — Не зацикливаемся.
Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал — ничего. Постучал ещё раз, на этот раз громче — кулаком, чтобы услышали в любой комнате. Пусто.
Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.
— Эй, парень. Иди-ка сюда.
Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.
— Ты к Натальке? К вдове Гаврилы?
— К ней.
— Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. — Она наклонилась и понизила голос. — Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра — ходит зверолов с горностаем. Это ты?
— Я.
— Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.