Старик не спорил и отпер дверь трясущимися пальцами. Внутри пахло полынью, зверобоем и сухим деревом. На стенах висели пучки трав, на полках покоились горшочки и плошки. Я узнал искровый мох, которым частенько кормил Красавчика. Остальное не разбирал. Некогда.
Микула опустился на табурет и потёр лицо ладонями. Страх отступил, и сразу стало видно, что его глубокую усталость не вылечить ни сном, ни вином.
Я сел напротив и потянулся нюхом маны. Фон лавки мешал, но самого Микулу удалось прочитать. Обычный больной старик, который слишком много работает.
Красавчик у меня под рубахой не шелохнулся.
Итак, лекарь — не носитель. Я перевернул половину гипотезы за тридцать секунд.
— Расскажи мне про умерших, — сказал я. — Всех семерых. От чего лечил, как умерли, где жили.
Микула медленно, по-стариковски, поднял на меня глаза.
— Зачем тебе это, парень?
— Чтобы через неделю не было двадцать.
Старик очень долго молчал. Потом тихо выругался себе в бороду.
— Пятьдесят лет работаю. За все эти годы каждого больного держал перед собой. Каждого! И когда человек уходил — я точно знал, от чего. Тиф, кровавая пена, мор, чёрная кровь, простуда, что угодно. У смерти всегда есть лицо! А у этой — нет. Я ни одного не понял. Ни одного!
Он глотнул, помолчал.
— Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал — он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл — он прямо у меня на руках начал засыпать.
Я не торопил.
— Всех помнишь по именам?
Микула загнул палец.
— Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй — через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар — Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец — в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий — оба из рыночного квартала. Седьмой — старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.
Шестеро из семи лечились у него. Но он чист — это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.
— Что у них общего?
— Общего? — Микула моргнул. — Все работящие. На рынке каждый день крутились — у кого работа такая, у кого по делам.
— Где еду покупали?
— Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.
— А рыбу?
— Рыбу у разных. Рыбный ряд большой.
Красавчик у меня под рубахой шевельнулся. Я положил на него ладонь.
— Кто к тебе приходил в последние недели? Кто-то с необычными жалобами был? Или с похожими, но ещё живой?
Микула потёр подбородок.