Я вытащил ногу из ведра, вытянул вперед. Трифон наклонился, подхватил мою ступню широкой мозолистой ладонью. Я непроизвольно напрягся в ожидании боли. Но прикосновения грубых пальцев были острожными, почти невесомыми.
— Растяжение, — кивнул Трифон, подтверждая мою догадку. — Вечером компресс сделаю. Через два дня опухоль спадёт, сможешь ходить.
Через два дня? Но словам Трифона верилось против воли.
Трифон отпусти мою ногу и выставил на стол две алюминиевые миски. Деревянным половником разлил по ним похлёбку и протянул мне ложку.
— Держи!
Сам он снова повернулся лицом к иконе.
— Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!
Затем Трифон поклонился иконе, перекрестил миски с похлёбкой. Сел на сосновый чурбак и принялся хлебать варево.
Я зачерпнул деревянной ложкой из миски. Горячая, чуть подсоленная вода с травяным вкусом. Корень лопуха почти не разварился и похрустывал на зубах. Крапива липла к стенкам миски тёмно-зелёными клочками.
Весь день я пролежал наедине со своими мыслями, глядя в низкий деревянный потолок. Трифон сразу после обеда куда-то ушел и вернулся только к вечеру. За стенами его дома мирно шумел дождь, нагоняя сонливость, делая мысли ленивыми и неповоротливыми. Я думал о том, что нужно добраться до Черёмуховки. Позвонить в Ленинград предупредить Тимофеева о пожаре, который устроил Жмыхин.
Затем я стал думать о Трифоне. Что этот молчаливый человек делает в лесу? Почему он живет здесь один? Есть ли у него еще какое-то место жительства, работа, документы? Ответов на эти вопросы у меня не было. А спрашивать Трифона я не решался. Он и без того очень помог мне. Если хочет молчать — это его дело. Значит, так тому и быть.
Трифон вернулся только к вечеру, когда в маленьком окошке уже начало темнеть. Достал с полки толстую свечку, зажег её и закрепил в деревянном подсвечнике перед иконой. Дрожащий огонек осветил помещение.
Трифон снова поставил на печь кастрюлю. Налил воды, сунул в воду большой пучок какой-то травы, которую принёс с собой, и долго варил. Затем он разложил на столе длинную хлопчатобумажную тряпицу. Ровным слоем выложил на неё травяную кашицу, перед тем сильно отжимая из неё воду.
— Давай ногу, — обратился он ко мне.
Меня неприятно царапнуло, что Трифон до сих пор не поинтересовался моим именем.
— Меня зовут Андрей, — сказал я.
Трифон еле заметно пожал плечами, словно говоря — а какая разница? Но потом всё же отозвался.
— Давай ногу, Андрей. Перевяжу.