Бэтмен предвидит вероятный исход игры между ними (смерть), но неверно оценивает различия в их манере играть в эту игру. Пытаясь поговорить по душам, он выясняет, что Джокер никогда не был в тюремной камере; все это время он разговаривал с самозванцем в гриме из мела. Его уязвимость превращается в ярость, когда он осознает иронию ситуации: он пытается вразумить того, кого даже физически не было рядом. Этот противник не действует в соответствии со статичными кодами, характеристиками или моделями поведения; такие черты сделали бы его клише и испортили бы впечатление от его выступления. Он скорее создает рутину для аудитории и использует арсенал личностей, чтобы привлечь их внимание. В этой истории он арендует парк развлечений, чтобы «развлекать» своих зрителей (Бэтмена, а затем и комиссара Гордона). Злодей творчески реализует себя, заставляя Бэтмена реагировать (а иногда и слишком бурно реагировать), испытывая его моральную стойкость и апеллируя к их общей абсурдности. Персонажи неразрывно связаны, порождая друг друга через антагонизм. Как читатели, мы должны задаться вопросом, могут ли эти персонажи существовать друг без друга, и в этом заключается панчлайн выходок Джокера.
Несмотря на их токсичные отношения, Бэтмен – один из немногих людей, которых Джокер может вспомнить. Он служит якорем, удерживающим злодея в рамках нынешнего конфликта. В остальном Джокер, похоже, одержим множеством различных временных линий, которые могут объяснить, кто он и кто Бэтмен. Он намекает, что мир находится на расстоянии всего в «один плохой день» от безумия и что Бэтмен – тому доказательство, отражение травмы, которая не может избавиться от разрушительной одержимости собой. Во многих отношениях он придерживается причинно-следственной позиции реляционной автономии: социальные отношения и условия помогают формировать нашу идентичность. Однако люди не являются неизбежными продуктами социального окружения, потому что если бы история просто диктовала, кем мы были, то не было бы такой вещи, как свобода воли. Вместо этого люди и сообщества являются составными частями друг друга: социальные стимулы влияют на то, какую жизнь человек может вести, понимать, изменять или отвергать. Они дают нам отправную точку для поиска нашей собственной уникальной ниши в уже существующих сетях [239] . Таким образом, здравомыслие и психоз касаются не того, обладает ли человек автономией, а того, как и в какой степени его автономия связана с угнетением в прошлом и могут ли его реакции быть «соответствующими» социальным нормам.