Он протягивал небольшую ампулу из темного стекла. Чародей сам, скользкими от крови пальцами открыл ее и требовательно сунул Штефану под нос.
В ампуле была какая-то вязкая кислая дрянь. Герр Виндишгрец что-то бормотал о макете корабля, или о том, что корабль может быть макетом, но Штефан не слушал. Он боролся с желанием отплеваться, а еще подойти и подтолкнуть матроса, который все срывался с борта и никак не мог перегнуться. Штефан не понимал, зачем безногому матросу за борт, и почему он так страшно воет, но все пытается попасть в воду. Но наблюдать за его попытками, несмотря на запрет чародея, было страшно и неприятно. Он ведь легко может помочь. Может, матрос надеется доплыть до берега?
— … Штефан? — донесся настойчивый голос чародея.
— Да? — он наконец отвернулся от матроса.
— Ты слышал, что я тебе сказал?
Герр Виндлишгрец держал что-то вроде небольшого черного рюкзака и очки с двумя длинными съемными окулярами.
— Нет, простите… нет.
— Ты наденешь эти очки и будешь сидеть рядом со мной. Когда за тобой придут… не говори никому о том, что увидишь. Там, в рюкзаке… ты слышишь меня, Штефан⁈
— Да, — тихо ответил он, отворачиваясь от упавшего с мачты экрана.
— В рюкзаке черная пластина. Как для фотокамеры. Никому не отдавай ни рюкзак, ни очки. Попробуй проявить запись, у меня в каюте была инструкция, но туда сейчас… неважно. Это очень, очень ценная вещь, Штефан, ты понял? Не пытайся ее продать и Спящим заклинаю, не потеряй. Ты когда-нибудь поймешь, что это и насколько… пожалуйста, — невпопад беспомощно закончил он.
— И что это такое? — угрюмо спросил Штефан.
— Это? Искусство, — слабо улыбнулся чародей.
А потом он надел на него очки и долго возился с ремешком, чтобы они не соскальзывали у Штефана с головы. Мир потемнел и сузился до двух дымчато-золотых линз, но остался таким же уродливым, мокрым и окровавленным. Что-то едва заметно кольнуло над локтем. Штефан ждал, что чародей еще что-нибудь скажет, он молчал.
Несколько минут Штефан стоял, глядя на матроса, который наконец-то смог подтянуться и теперь с трудом переваливался за борт. Раздался облегченный стон, за ним шорох и глухой всплеск, с которым что-то тяжелое уходит под воду.
В воздухе стоял настолько густой металлический запах, что казалось, он царапает ноздри. Запахи крови, раскаленных механизмов и соли сливались в один, тошнотворно-ржавый и приторный.
Наконец, Штефан повернулся к чародею. Он сидел, мечтательно уставившись куда-то вдаль и улыбался. Лицо у него было застывшим, а взгляд медленно гас под затягивающим глаза стеклом.