— Да за что тебя ругать-то? — удивилась мама Сереги, но потом все же вспомнила, что ругать есть за что, и ахнула, начав причитать: — Ой, да что же люди-то скажут…
— Ладно, мам, папе привет. Вернусь расскажу, что да как. Пока.
Но только я отключился, как в гримерку заглянул Дима.
— Две минуты, Сергей, — сказал он и исчез, не дожидаясь ответа.
И вот только в этот момент меня прошиб озноб. Меня, который неоднократно выступал перед нобелевскими лауреатами и первыми лицами государств, который входил в экспертные и общественные советы нескольких министерств, который только вчера без тени стеснения лихо гарцевал перед токсичными коллегами на конференции… в общем, на меня вдруг напал самый настоящий мандраж.
Как всегда в подобных ситуациях, я спокойно задышал по схеме 4−7–8 и нашел себе отвлекающее занятие — снял куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула, но тот был на колесиках, так что куртка тут же перетянула спинку назад, и мне пришлось ее придержать, разгладил воротник. Потом критически посмотрел на себя в зеркало, ничего ужасного не нашел, понял, что за все плохое, что мне могут предъявить, по факту, отвечает Серега, а не я, так что совесть моя чиста. А раз так, то и мандражировать незачем.
Эти очень простые и такие привычные движения вкупе с мотивирующей установкой моментально привели меня в чувство. Быстрая самодиагностика показала, что сердце стучало ровно, разве что на удар–два быстрее обычного. Выпив полбутылки воды медленными глотками, я вышел из гримерки.
Дима уже ждал в коридоре и при виде меня качнул головой в сторону:
— Идем.
Он быстро двинулся вперед, да так, что я едва за ним поспевал. На этот раз прошли мы по узкому служебному проходу, где остро пахло нагретым пластиком и почему-то чесноком. У стены стояли двое техников с рациями. Над дверью в конце горела красная лампа «В ЭФИРЕ», и я поймал себя на том, что невольно замедлил шаг, хотя причин для этого не было.
Тут Дима открыл дверь, и в меня ударило светом, если так можно выразиться, причем жахнуло так, что вышибло дух и я зажмурился, потому что это было не освещение, а что-то физическое, как будто мне в лицо кто-то открыл духовку.
В тот же момент навалились аплодисменты, которые доносились откуда-то сверху и отовсюду, и я не понял, записанные они или настоящие. Впрочем, мне было все равно.
Когда глаза привыкли, осмотрелся: студия оказалась огромной, аж раза в три больше, чем я воображал, пока шел по коридору. Кто-то придержал меня за локоть и показал направление. Я кивнул и осторожно прошел к креслу, которое было жестким, с обивкой из кожзама и холодными подлокотниками.