— Ужас, — содрогнулся я.
— Вот именно! — гордо кивнул Борька, словно в ужасе ситуации была его собственная заслуга. — Так что имей в виду, я тебе почему про эту диссертацию так серьезно говорю: она должна быть не на уровне кандидатской, а намного круче — на уровне очень годной докторской, потому что иначе они тебе защититься не дадут. Лысоткин так при всех мне и сказал, кстати. У нас вечером был небольшой банкет для профессорского состава, и мы после всего заехали в один ресторанчик, и вот он подвыпил и сказал, что лично тебя задавит. А ведь он входит в спецсовет, так что ты очень неправильно поступил.
— Я поступил правильно, — не согласился я. — Задавит — значит, задавит.
— Серега, — нахмурился Терновский, перебив меня. — У Лысоткина большая коалиция его верных соратников, и, если он каждого попросит лично, они все скопом тебя так прокатят, что не защитишься никогда.
— Ну, здесь есть два варианта, — развел руками я. — Или защищаться в другом спецсовете…
— Сережа, ты не понимаешь. Лучше в своем спецсовете, когда свой родной спецсовет, больше шансов защититься. Ты посмотри на того же Ильясова: сколько он по чужим спецсоветам мыкается, и у него до сих пор ни один аспирант не защитился. А все почему? Потому что идет на стыке наук. У нас наш спецсовет такие работы не пропускает. Поэтому он идет к чужим, а те обязательно прокатывают. Ты же сам понимаешь, что в любом спецсовете должен быть процент диссертаций, которые отклонили, и, как правило, выбирают в этот процент чужих. Или же там такие требования к этой диссертации, что под микроскопом ее рассматривают.
— Пусть рассматривают, — отмахнулся я. — Но я вам скажу так, Борис Альбертович: наше дело правое, это работа академика Епиходова, и не надо всякой швали отбирать его результаты. Это только его результаты! В конце концов, они принадлежат его научной школе, вам, Марусе, мне, но не Лысоткину и не Михайленко. И я буду на этом стоять до конца.
— Так-то оно так, — почесал затылок Терновский и устало вздохнул. — Но поверь, потом такие будут проблемы, что мама не горюй.
— Ничего, и не такое проходили, — отмахнулся я.
Мы еще немного поговорили, я распрощался, получил еще несколько наставлений от Терновского и отбыл восвояси.
То есть это он так подумал, что восвояси, а я отправился в Останкино.
От института до студии я решил добираться на такси, чтобы не толкаться в метро.
Водитель попался молчаливый и погруженный в себя, я тоже думал о своем, глядя на то, как за окном неспешно ползет Москва. Ехал вполне умиротворенный, потому что сделал в Москве даже больше, чем смел надеяться. Разве что не хотелось тратить время на это дурацкое ток-шоу, лучше бы пообщался с Марусей и Сашкой, но деваться было некуда.