Ладно, семь бед — один ответ.
И я перезвонил Кристине.
— Добрый вечер, Кристина, — сказал я. — Можете на меня рассчитывать, я приду. И да, вам повезло, что я в Москве. Иначе мог бы не успеть.
— А мы знали, что вы в Москве, — журчаще засмеялась она. — Замечательно, Сергей Николаевич! Запись начнется в двенадцать тридцать, будьте за полтора часа. Адрес я вам уже диктовала, сейчас пришлю имя редактора, который вас встретит.
После чего она бодро и явно с хорошим настроением со мной попрощалась.
А я подумал, что надо бы позвонить Марине Носик и предложить перенести поход в театр на «Ревизора», потому что с утра у меня Борька, а оттуда нужно со всех ног нестись в Останкино. После записи на ТВ я собирался провести остаток времени с Сашкой.
А послезавтра, в воскресенье, полечу назад в Казань.
И да, надо не забыть заглянуть к Алене Петровне, вдове моего друга Вадима и подруге Беллы.
С этими мыслями я отправился в душ, а спустя полчаса уже мирно похрапывал в постели.
Последней мыслью, когда засыпал, стало: «Завтра будет тяжелый день».
Ранним субботним утром я шел по пустому коридору, и мои шаги гулко разносились эхом. Институт словно вымер, да это и неудивительно: шел второй день конференции, и все находились на секционных заседаниях и круглых столах.
Где-то вдалеке послышались женские голоса, видимо, девочки готовили очередную кофе-паузу. Но мне туда не надо было, на этой конференции мне больше делать нечего. Я свернул к библиотеке, спустился вниз и попал в лабиринты полуподвальных коридоров. Поплутав там немного, вышел к знакомой двери — кабинету Терновского. Обозначив свое присутствие вежливым стуком, я услышал его голос:
— Да, да, заходите.
Открыл дверь и заглянул внутрь.
— Здравствуйте, Борис Альбертович, — сказал я.
— Здравствуй, Сергей, — отозвался Терновский и посмотрел на меня.
Воцарилась неловкая пауза. Извиняться или делать реверансы я совершенно не собирался. Очевидно, Терновский тоже. Поэтому мы смотрели друг на друга, и молчание затягивалось, это уже становилось почти неприличным, выходило за рамки любого вежливого разговора, но тем не менее никто не сдавался.
Наконец Терновский моргнул и указал мне рукой на стул напротив своего стола:
— Присаживайся.
Я кивнул и опустился на стул, молча уставившись на Терновского.
— Хм… — протянул Борька, не зная, как начать разговор. И видно было, что он ожидал, что я первый заговорю, причем буду извиняться, но так как я молчал, пришлось ему выступать зачинщиком. По нему читалось, что он хочет наброситься на меня с обвинениями: почему я сбежал с конференции и почему так себя вел, но, памятуя мой флинт, и как Марусе все это пришлось разруливать, он поостерегся.