— Договолились!
— Тогда слушай сюда, — сказал я и достал из кармана блокнот.
Написав инструкцию крупными печатными буквами, чтобы медсестры могли ему прочитать, я принялся объяснять устно:
— Когда выпишешься, будешь каждый день надувать воздушные шарики.
— Салики? — его глаза восторженно округлились.
— Три штуки в день. Это специальная гимнастика для легких, чтобы они снова стали сильными.
— А какого цвета надо салики? — задал, несомненно, самый важный вопрос Борька.
Я еле сдержал смех и на полном серьезе ответил:
— Можно любого. Но если будут желтые — то это лучше всего. Хотя и красные хорошо. Но только чтобы не синие. Синие — только в самом крайнем случае. Если желтых не будет. Ты понял?
Борька кивнул, мол, понял. А я продолжил:
— А еще будешь гулять: сначала десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать — каждый день чуть-чуть побольше. И есть как следует: яйца, творог, курицу. Тебе надо окрепнуть, иначе как Пивасика на руке удержишь?
— Я сильный! — заявил Борька, хотя тонкая ручонка, сжимающая книжку, говорила об обратном.
— А станешь еще сильнее, — пообещал я. — Если будешь слушаться.
Потом я посмотрел на него и серьезно сказал:
— Выпишем тебя через три–четыре дня, так что таблетки допьешь дома. А через неделю придешь ко мне на осмотр. Все понял, Борис Иванович?
— Угу, — вздохнул Борька и вернулся к книжке с жирафом.
Я поднялся, поправил ему одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.
У сестринского поста я нашел дежурную медсестру и оставил назначения: антибиотик довести до конца курса, питание усиленное, контрольный рентген перед выпиской. Отдельно попросил проследить, чтобы мать при выписке была трезвая. Медсестра понимающе кивнула, ничего не переспрашивая.
Я вышел из палаты и столкнулся в коридоре с Ларисой Степановной, которая несла куда-то стопку историй болезни.
— Борька-то как расцвел, — сказала она негромко, остановившись. — А ведь привезли — я думала, не выживет. Синий весь, дышать не мог.
— Выживет, — коротко ответил я.
— Вы так-то ему жизнь спасли, Сергей Николаевич, — сказала она, глядя мне в глаза.
В столовую я спустился лишь ко второму часу дня — значительно позже, чем планировал.
Мужик с абсцессом на бедре, которому Ачиков три дня назад вскрыл нагноение, не давал снять повязку. Не из-за боли, а из принципа: считал, что рана еще не зажила и менять бинт означает «тревожить». Пришлось объяснять биологию грануляции на пальцах, а когда пальцы не помогли — на примере огорода: мол, если землю не рыхлить, она закиснет, и ничего не вырастет. Мужик задумался, сопоставил гнойную полость с грядкой, нашел аналогию убедительной и наконец сдался.