Подростка — пятнадцатилетнего Дениса с угревой сыпью, притащенного за руку хмурой мамой, — я отпустил с рекомендацией сдать общий анализ крови и направлением к дерматологу в Йошкар-Олу.
Система, впрочем, подсказала кое-что поинтереснее: у Дениса повышенный инсулин натощак и начальная инсулинорезистентность — и это в пятнадцать-то лет! Я объяснил обоим связь между ежедневными чипсами, газировкой и тем, что происходит у парня на лице, а заодно и внутри — про инсулин, про печень, про то, к чему это приведет к тридцати годам, если не остановиться сейчас. И срочно.
Мама побледнела и многозначительно покосилась на сына, а тот хмуро уставился в пол. Кажется, дошло. Хотя бы до одного из двоих.
Дедок, как и предсказывала Лариса Степановна, действительно зашел погреться. Я измерил ему давление — сто тридцать на восемьдесят, отлично для его лет — и отпустил с миром. Он ушел довольный, прихватив с Ларисиного блюдца последнюю «Коровку» и простой карандаш со стола.
На этом утренний прием закончился. Я перехватил пустой черный чай в ординаторской и поднялся на второй этаж.
К Борьке я шел с легким сердцем — и, к счастью, не ошибся.
Детская палата располагалась в конце коридора, где линолеум был чуть поновее, а на стенах кто-то нарисовал Чебурашку и Крокодила Гену — облупившихся, но вполне узнаваемых. Впрочем, в Моркинской ЦРБ все было облупившимся, так что Чебурашка вписывался в общую стилистику идеально.
Борька сидел в кровати, подоткнув под спину подушку, и листал растрепанную книжку с яркими картинками. На развороте красовался пятнистый жираф, величественно глядящий в нарисованную африканскую даль. До Африки от Морков далековато, но мальчишке ведь не запрещено мечтать.
Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся — настоящей, живой улыбкой, а не той бледной гримаской, которую я видел в палате интенсивной терапии. Я на секунду замер в дверях, потому что этот мальчик не имел ничего общего с тем синюшным, задыхающимся ребенком, которого мы на скорой привезли из Чукши. Щеки порозовели, глаза стали любопытными и живыми, как и полагалось пятилетнему человеку, у которого впереди целая жизнь, а ключицы уже не торчали, как ребра лодки на мели.
— Селгей Николаиц! — выпалил он.
— Здорово, Борь, — сказал я, присаживаясь на край кровати.
Борька послушно выпрямился.
— Ну, давай, показывай.
Достав стетоскоп, я согрел мембрану в ладони и приложил к худенькой спине.
— Дыши глубоко. Еще раз. Теперь не дыши.
Все было хорошо: обычное, равномерное дыхание с обеих сторон, без посторонних шумов в легких. При простукивании грудной клетки звук оставался чистым, что говорило об отсутствии жидкости, уплотнений или других патологий. Дренаж сняли три дня назад, температура держалась в норме вторые сутки, и вся эта картина грела мне душу. Пацан явно шел на поправку.