— Древние… прошу… Помогите.
Пауза. Гости затаили дыхание.
— Мы не можем остановиться сами. Война — в нашей крови. Но люди… невинные… гибнут…
Он поднял голову:
— Я не прошу за себя. Прошу за тех, кто страдает из-за нас.
Я смотрела на него долго — холодно, безразлично. Затем отвернулась.
— Не наше дело.
Пауза.
— Боги воюют. Люди гибнут. Таков порядок вещей.
Слова обожгли язык — как расплавленный металл. Мой род НИКОГДА не был таким. Никогда не смотрел равнодушно на страдания. Но я говорила эти слова. Изображала монстра. Карикатуру на всё, чем были мои предки.
Гости ахнули возмущённо. Шёпот пробежал громче: «Как она может…» «Бессердечная тварь…»
Актёр-«Терион» не отступил. Встал медленно. Повернулся, жестом подозвал кого-то из-за кулис.
И моё сердце ОСТАНОВИЛОСЬ.
Из-за кулис вышла ВАЙЛЕТ.
Не актриса. НАСТОЯЩИЙ ребёнок.
Десять лет. Худенькая, хрупкая, как птенец, выпавший из гнезда.
В грязном рваном платье — сером, с тёмными пятнами на ткани. Босая. Маленькие ступни испачканы. Волосы растрепаны — спутанные, прилипшие к мокрым от слёз щекам.
Настоящие слёзы текли. НАСТОЯЩИЕ.
Она РЫДАЛА беззвучно — плечи тряслись, рот открыт в беззвучном крике.
В руках держала куклу — старую, потрёпанную, с оторванной рукой, завёрнутую в грязный лоскут.
Прижимала к груди — как единственное, что у неё осталось.
Шла медленно — каждый шаг неуверенный, спотыкающийся. Ноги подгибались.
Не играла. Она ЖИЛА это.
Ребёнок в горе. В страхе. В отчаянии, что не нужно было изображать, потому что оно было НАСТОЯЩИМ.
Я застыла. Всё внутри сжалось болезненно, нестерпимо.
Это не спектакль больше. Это реальность.
Хаг использовал её. Настоязую. Травмированную. Довёл до слёз, до ужаса — для эффекта, для реализма, для своих чёртовых гостей.
— Терион показал Веге страдания. Матерей, потерявших детей. Отцов, похоронивших семьи. Города, стёртые в пепел.
Проекции изменились — крупные планы лиц. Плачущих. Умирающих. Дети в руинах, протягивающие руки к пустому небу. Старики среди пепла. Реки крови.
Вайлет подошла ко мне — медленно, неуверенно.
Остановилась у подножия возвышения.
Подняла глаза — огромные, карие, полные слёз и мольбы.
Протянула куклу — руки дрожали так сильно, что кукла тряслась.
Губы шевелились беззвучно, но я прочитала:
«Пожалуйста… защитите нас…»
Не по сценарию. Её собственные слова. Мольба настоящая.
Я смотрела на неё — на это маленькое существо, что Хаг использовал как реквизит. Довёл до такого состояния. Для эффекта. Для аплодисментов.
Что-то во мне сломалось.
Не от игры. От ярости.
Такой, что руны под золотыми браслетами вспыхнули жаром — обжигающим, нестерпимым.