– Кира, – начинает вдруг Чернышов, но запинается, впрочем, практически сразу же делая вторую попытку – Я хотел сказать…
Непроизвольно прикрываю глаза, я–то ничего не хотела сказать, и сейчас этот дурак нарушит хрупкое перемирие, которое воцарилось между нами. Но помощь приходит с неожиданной стороны:
– Папа, смотри! – Соня прерывает Чернышова, показывая на окно. И ведь даже не догадывается дочка, что портит папке малину. – Там птичка! Такая красивая, с красной грудкой!
Чернышов оборачивается, и на мгновение его лицо освещается искренней улыбкой. Неожиданно видеть что–то светлое и приятное на лице бывшего мужа, так испытывать к нему отрицательные чувства сложнее. Гораздо проще, когда объект неприязни не выказывает ни намека на что–то доброе и хорошее.
– Это снегирь, солнышко. Они зимой прилетают.
– Снегирь? Да вы шутите, – влезаю в разговор помимо воли. – У нас теплый климат, им здесь делать нечего!
– Вообще–то есть, лет пять–десять назад начали прилетать сюда! – умничает Чернышов. – От орнитологов имеются официальные заявления, я читал!
– Ладно–ладно, как скажешь, – не спорю, вместо этого предпочитаю снова спрятаться за кружкой.
– А можно мы сделаем для них кормушку? – глаза Сони загораются новой идеей. – Как в садике!
– Конечно, сделаем, – поспешно соглашается Чернышов. – В следующие выходные и сделаем, если мама разрешит. Как раз будет нам новое занятие, а то все на площадке да на площадке.
Я наконец поднимаю глаза прямо на Чернышова. Мой взгляд скользит по его лицу: по едва заметным морщинкам у его глаз, по напряжённой линии челюсти. Знакомые черты лица вызывают во мне ностальгию, но усилием воли я подавляю ее в себе и медленно киваю:
– Можно. Только не во дворе, а на балконе, чтобы вас не обвинили в обрывании веток или еще чем–то.
Это короткое согласие словно уничтожает невидимый груз. Чернышов расслабленно выдыхает, его плечи больше не напряжены, да и атмосфера на кухне уже не такая тяжелая.
– Спасибо, – тихо говорит он. – Я… я постараюсь справиться.
Соня радостно хлопает в ладоши, не понимая всей глубины момента. Она откусывает ещё кусочек печенья и принимается рассказывать о том, какую именно кормушку они сделают с папой: с крышей и окошечком, чтобы птички не промокли. А я сижу и напряженно думаю: с чем именно так жаждет справиться Чернышов, и не совершила ли я ошибку, впустив его домой.
Нет, в этом я точно совершила ошибку, но она уже сделана, последствия так и так придется расхлебывать. И все–таки чует мое сердце, не зря мне сегодня так упорно вспоминалась свекровушка, поскольку последствия от моей доброты и понимания могут мне очень сильно не понравиться.