А вот двухлетняя торпеда, прыгающая у моих ног, и мечущаяся между площадкой и батутом, моя радость, гордость и немного головная боль.
Потому что я теперь постоянно за неё переживаю: как бы она что-то не повредила себе и другим.
Маша громкая, стремительная резкая, как и положено двухлетке.
Я столько всего про детей за последний год перечитал, что впору в педиатры переквалифицироваться из хирургов.
— Ты чего такая быстрая? — подхватываю её, подбрасываю вверх. — Летишь, как ракета.
— Я ракета! — визжит Маша. — Я бы-ы-ыс-тая!
Она говорит с каждым днём все больше и больше, новые слова выскакивают из неё, как горошинки из перезрелого стручка. Маруська бегает отлично, спит плохо — в общем, ребёнок, с которым ни минуты покоя. Но я бы не променял ни одной из этих бессонных ночей на почти могильное спокойствие дома, в котором жил два года.
— Игорь, дай ей передохнуть, — подходит Катя, поправляет на Маше панамку. — У неё щёки красные, как бока у помидорок, — она щекочет дочку, и та хихикает, уворачиваясь от маминых рук.
— Я помидорка! — соглашается дочь.
Мы смеёмся теперь все втроём. Семья и на одной волне разом.
Год пролетел как один день. После того, как Катя окончательно поправилась, мы решили остаться в Нижнем Новгороде.
Я перевёз их вещи, мы сделали в квартире небольшой ремонт, обустроили полноценно детскую, я вошёл во вкус и наклеил розовые обои с единорогами, прикупил кровать-карету, горы игрушек. Катя говорит, что я избалую нашу принцесску. А что тут такого? Хочу и балую. Тем более, мне это в радость, и Маруське тоже.
Она любит всё розовое, белое, блестящее и раджужное.
Алина нас больше не тревожила. Воронцов донёс информацию до министерства, её отозвали в Москву, а через пару месяцев я узнал, что она уволилась. Или её уволили.
Про ту историю с заявлениями пациентов я навёл справки. Оказалось, когда я ушёл, она осталась заведующей, но быстро показала своё истинное лицо. Пациенты жаловались на грубость, на невнимательность, на то, что она путала диагнозы. Раньше я прикрывал её, подстраховывал, брал сложные случаи на себя. Когда ушёл, её некомпетентность и несдержанность вылезла наружу.
Я не чувствую злорадства. Только облегчение, что она больше не появляется в нашей жизни.
С Катей мы снова поженились. Тихо, без свидетелей, просто пришли в ЗАГС и расписались. Кажется, это было нужно больше мне, чем ей.
В любом случае, когда мы вышли, я поцеловал Катю и сказал ей:
— Ну вот, госпожа моего сердца, теперь ты снова Иванникова.
— А я фамилию и не меняла, — подмигнула она.
А я её поцеловал, и мы пошли тихо праздновать вдвоём нашу вторую свадьбу.