Да, Катина копия.
А моя?
Что насчёт меня?
Вопрос остаётся открытым, но в груди уже поселилась уверенность: да, моя. Иначе зачем бы Катя звала именно меня?
Я кое-как поднимаюсь, перекладываю Машу на диван, обложив подушками, чтобы не скатилась. Иду в холл, где бросил пакеты, и приношу чистое одеяло — то, что купил сегодня: мягкое, с зайчиками. Укрываю её.
А после стою и смотрю на спящую девочку.
Потом иду на кухню, чтобы налить себе чая. Сон приходить не хочет, я на адреналине каком-то.
Но оно и понятно.
И так непривычно, что в этом доме есть кто-то ещё, кроме меня.
Маленький, живой, ранимый, беспомощный, зависимый от меня человечек, год жизни которого я, считай, пропустил.
Я допиваю чай, проверяю, как спит Маша — всё так же мирно. Выключаю везде свет, оставляю только ночник-проектор. Звёзды и облака плывут по потолку. Я разбираю кресло и устраиваюсь в нём рядом с диваном. В спальню уходить не хочу, оставляя девочку в незнакомой обстановке одну.
Спать по-прежнему не хочется, но усталость берёт своё, и через какое-то время я проваливаюсь в сон, даже не заметив как.
А утро начинается с крика.
Я подскакиваю, не понимая, что происходит, но воспоминания о событиях дня накануне быстро приводят в чувства.
Маша сидит на диване, растрёпанная, красная, и орёт так, будто её бросили одну в тёмном лесу на съедение волкам.
— Тихо-тихо, маленькая, — бормочу я, беря её на руки. — Сейчас, сейчас, всё сделаем. Доброе утро, Маруська.
Я меняю ей надувшийся от следов жизнедеятельности за ночь подгузник. Она дрыгает ногами и продолжает недовольно плакать.
— Молодец, — говорю я, но не ей, а себе, прошедшему боевое крещение.
Первый раз всё-таки менял!
Дальше квест продолжается.
Смесь, кипячёная вода, температура на запястье, как мои коллеги учили. Маша успокаивается, только когда бутылочка оказывается у рта. Сосёт жадно, даже забавно причмокивая. Я сижу рядом, держу бутылку и смотрю на неё. Она иногда отвлекается, ответно смотрит на меня, только настороженно, потом снова тянется к еде.
— Я не страшный, — говорю я ей. — Я папа. Ну, может быть, папа. Скоро узнаем точно, короче.
Она не отвечает, но плакать перестаёт.
Покормив, я вспоминаю про поносить «столбиком». Поднимаю её вертикально, прижимаю к плечу. Маша икает, потом срыгивает мне на футболку. Я смотрю на мокрое пятно и почему-то смеюсь.
Вообще я не из брезгливых, если что.
Дальше идёт попытка умывания, которую Маша не оценивает.
Потом переодевание, продавец вчера пару свежих комплектов одежды подкинула.
К восьми утра я уже чувствую себя выжатым, как лимон.