Пытаюсь сообразить, кто это передо мной. Кто-то очень близкий, но мозги скрипят и не прокручиваются, как надо. Если спросить его, он испугается. Тяну время.
— Как ты себя чувствуешь? Болит что-то еще?
Только голова. Но совсем немного, и я отвечаю, что в порядке.
— Я убавлю свет. Сможешь открыть глаза?
В комнате становится темнее. Он зовет врача, и меня осматривают. Слежу взглядом за ручкой, терплю фонарик, смаргиваю слезы.
— Альма, ты помнишь, что случилось? — спрашивает женщина-врач. Я еле заметно мотаю головой из стороны в сторону. Она хмурится в ответ:
— Ты знаешь, где ты?
Я перевожу взгляд на мужчину, смотрю по сторонам. Комната не похожа на больницу.
— Дома?
— Ты помнишь это место или нет? — настаивает она.
Я не помню. Они переглядываются.
— А меня ты помнишь? — тихо спрашивает он.
Долго смотрю в его лицо, и от попыток вспомнить имя становится больно. Он красивый, очень яркий и уверенный. Но намного моложе меня. Этот человек не может быть моим мужем или парнем.
— Я тебя помню. Но я не помню… имя, — выдавливаю я, чувствуя себя виноватой.
— Ничего, — быстро говорит врач. — Спокойно, не волнуйся.
Но я вижу, что он в шоке, кем бы он ни был — в его глазах мелькает настоящий ужас прежде, чем он овладевает своим лицом.
— Альма, ты ведь помнишь детей? — быстро спрашивает он, и я киваю:
— Да. Да, конечно. Я могу их увидеть?
Говорить становится все легче и легче. С огромным облегчением я вспоминаю имена Аглаи и Баламута, и им разрешают зайти минут на пятнадцать.
— Мама, ты нас ужасно напугала. Мортен чуть с ума не сошел, — выпаливает Аглая, обнимая меня.
Баламут просто стоит и держит за руку, глаза огромные.
— А Хеннинг тоже в больнице, — внезапно говорит он.
Так я все-таки в больнице. Я смотрю через плечо Аглаи на мужчину, который все еще ждет, что я его вспомню. Это Мортен? Кто такой Мортен? Кто такой Хеннинг?
Чувствую, как по моей щеке начинает ползти слеза и ужасаюсь. Дети не должны это видеть.
Быстро вытерев ее, снова обнимаю Баламута и Аглаю, и их выпроваживают.
— Кто ты? — шепчу я, когда мы остаемся одни.
— Я твой друг, — говорит он, опускаясь в кресло возле кровати. — Не помнишь?
Но у меня нет таких друзей. Или… я что, совсем сошла с ума? Почему я помню детей и не могу узнать друга?
Спать было невозможно. Дышать — невозможно. Только сидеть и ждать.
Хеннинг уже несколько часов оставался без сознания после черепно-мозговой травмы. Наступило утро, но врачи все еще не отвечали, выкарабкается или нет. Еще трое пацанов находились в опасном пограничном состоянии. Двое заражены ныхами и нуждались в извлечении. Артем уехал домой, но он был серьезно ранен. И Альма тоже серьезно пострадала.