— Сколько?
— Уже три дня.
На лице ни кровинки, лежащее на животе тело мужчины покрыто многочисленными ранами и кровоподтеками. Места живого нет нигде, куда падает мой взгляд. Пошатываюсь, и Сойеру приходиться ловить меня под руку, чтобы не дать упасть.
Друг помогает мне дойти до постели главного героя и присесть в стоящее рядом плетеное кресло.
— Когда началась гроза, храм начал обрушаться. Он закрывал тебя собой, и несмотря на то, что мы успели унести вас и уйти до того, как здание рухнуло окончательно, все же, вы двое были у подножия статуи, которая развалилась первой, так что вас немного, как бы… привалило осколками…Кольцо помогло разом убрать эту груду, но…причиненный вред никакой магий не отменишь.
Протягиваю руку вперед и осторожно глажу Эша по волосам.
— Аккуратнее. У него там большая шишка.
Поджимаю губы и кусаю до боли.
Три дня…это много. Чем дольше он не приходит в себя, тем выше растет вероятность, что это не произойдет никогда.
Нет. Нельзя даже мыслить о подобном исходе.
Эш – главный герой! Он непременно выживет! Скоро он откроет глаза. Оглядываю спину мужчины с повязками, пропитанными багровыми пятнами крови. Ладони лежащих вдоль тела рук сине-фиолетовые, без единого участка уцелевшей кожи.
Этими руками он держал мое бездыханное тело, закрывая от града летящих вниз обломков, сознательно принимая весь удар на себя. Рвано выдыхаю, вспоминая, как мне казалось, последние мгновения своей второй жизни.
Дурак. Ну какой же ты дурак, Эйдж.
Кусаю внутреннюю часть щеки и тру рукавом рубахи мокрые от слез глаза.
Сойер кладет руку на мое плечо и говорит мягко, как с ребенком:
— Пойдем. Ты его увидела, теперь подумай и о себе.
Качаю головой.
Нет. Никуда я не пойду.
Остаюсь в продавленном старом неудобном кресле, сделанном неизвестными мне людьми, давно покинувшими этот дом, подтянув ноги и поджав их к груди.
Таким образом проходят еще два дня. Это официально самые долгие два дня в обоих моих жизнях. Каждая секунда тянется будто целая вечность. Адэр занят ухаживанием не только за мной и Эшем, но и за другими раненными в храме солдатами. Сдавшись заставить меня вернуться в постель, он махнул рукой и позволил мне спать и проводить все время рядом с никак не пробуждающимся мужчиной.
Сейчас мне нет ни до чего дела. Йозеф, запечатанный неведомо где дарргов бог, кинжал с аметистами, мой потерянный и найденный блокнот, валяющийся в углу этой хижины подобранный кем-то «Шепот ночи», вбирающий в себя весь попадающий на его черное словно бездна острие свет…
Лицо Эштона порядком осунулось. Кормить его получается только бульоном, который он проглатывает инстинктивно, если осторожно ложка за ложкой, будто это лекарство, заливать его ему в рот. Но этого недостаточно. Если он не проснется…Страшно даже помыслить о такой вероятности.