Хочу спрятать.
Хочу спрятать его где-нибудь далеко-далеко, где никто нас не найдет.
Во время учебы Эштона всегда ставили в пример другим ученикам. Когда он повзрослел, своими силами смог добиться высокого звания и положения, заслужить всеобщее уважение, заткнув всех тех, кто смел когда-то роптать на его низкое происхождение.
Вся его жизнь – результат упорного труда и работы над собой. Несмотря на то, что его предавали и бросали, отворачивались от него и презирали, он продолжал идти вперед, был справедливым и честным человеком, и не держал ни на кого зла. Даже на меня.
В груди неприятно защемило, сердце кольнуло болью. Я мну пальцами ткань пледа на своих коленях, замутненным из-за очередной порции слез взглядом упираясь в деревянный пол.
— Ты замечательный. Ты нравишься мне. Не хочу никого, кроме тебя. Никто не сможет заменить тебя. Можешь делать со мной все, что хочешь, как хочешь, мне все нравится, лишь бы ты только…
У перелетной птицы есть два дома, один для зимы и один для лета. У зверя есть место, куда он возвращается после охоты. Мне всегда казалось, что я одна такая в своем роде – бездомная. Несмотря на наличие особняка в столице и резиденции загородом, мне некуда было возвращаться. У меня было жилье, но не было крова.
Некоторые бабочки живут пару часов, некоторые – пару недель. Прочитав об этом в детстве, повзрослев, почему-то я часто вспоминала об этих красивых, но обреченных на короткую жизнь существах. Такие маленькие и беззащитные. Без клыков и жал, без яда и когтей. У них тоже нет дома. Они просто ищут новый цветок, очередную ветку, куда могут приземлиться и с которой так же легко упорхнуть. Эта земля огромна и любит все сущее. Пока бабочка чувствует, что она дома, она дома.
— В течение тех полутора с лишним лет разлуки, я все время думала о тебе. Благодаря тебе я узнала, что любить кого-то может быть так тяжело для моего сердца. Целоваться, ссориться, скучать по тебе, даже просто смотреть на тебя…так много всего. Просыпайся скорее…
Эштон стал моим цветочным лугом, моим пшеничным полем, гаванью, горной вершиной, цветком, где я могу приземлиться, когда устану. Он мой дом, мое место.
— Ну все, все. Хватит плакать, — вытянутая рука смахивает с щеки слезы, когда я резко в неверии вскидываю голову. – Какая же ты страшненькая, когда ревешь. Ужас какой.
Хриплый насмешливый тон открывшего на пятый день глаза Эштона наконец пробуждает меня от самого жуткого моего кошмара.
Восстанавливается Эш быстро. После пяти дней непробудного сна, он практически все время бодрствует. Раны на его спине затянулись, многочисленные синяки и ушибы на его теле тоже успели хорошенько зажить.