Но правда оставалась простой: даже если бы семья пошла по предложенной Дэвидом дорожке или прислушалась к лечащему врачу, конец был бы тем же. Те методы лишь растягивали последние дни, не меняя сути. Просто медленное ожидание.
Трудно, однако, произнести подобное вслух родным, которые держат в руках пустое место там, где раньше было сердце ребёнка.
Поэтому прозвучало лишь короткое и единственное возможное:
— Понимаю.
После этих слов шаги удалились по коридору, где лампы тихо жужжали под потолком, отбрасывая холодные пятна света на линолеум.
В отеле Four Seasons воздух был тяжёлым и неподвижным, пахнущим дорогими тканями, кондиционированным холодом и чем-то едва уловимым, напоминающим о роскоши, которую чувствуешь только краем сознания. Кровать приняла тело мягко, почти ласково, словно стараясь убаюкать, но сон так и не пришёл.
Усталость впиталась в мышцы, в кожу, в каждый сустав, однако рассудок оставался острым, как ледяной осколок. Несколько часов бесплодных попыток уснуть заставили подняться, почувствовав под ладонями гладкую прохладную поверхность постельного белья.
При мысли о выпивке внутри поднималась слабая надежда — может быть, алкоголь хотя бы немного притупит внутреннюю дрожь. Путь привёл к бару, где пахло лакированным деревом, дорогими сигарами и терпкими ароматами элитных напитков.
— Сергей Платонов?
— Касатка!
Стоило прозвучать имени, как взгляды нескольких посетителей одновременно обернулись. В обычный день такое внимание могло бы вызвать лёгкое удовлетворение, но сегодня от него разрасталось раздражение, словно слишком яркий свет бил в глаза.
Развернувшись, путь взял обратно, прочь из бара, в тишину собственного этажа.
Пентхаус, к счастью, был укомплектован внушительной коллекцией алкоголя. Пальцы обхватили тяжёлую бутылку виски, янтарная жидкость перелилась в бокал, распространив запах дубовых бочек и лёгкой дымки.
Один стакан. Второй.
Горло разогревалось, тело постепенно расслаблялось, но мысли только спутывались, становясь тяжелее и вязче. Внутри крутился один-единственный вопрос, как заевшая игла:
— А если бы всё это случилось со мной?
Если бы на месте Дилана лежало собственное тело, какую бы дорогу выбрал разум?
Ответ был слишком очевиден.
Выбор пал бы на тот же метод. На ту же попытку. На ту же возможность.
Лечение было предложено не ради статистики, не ради эксперимента. На больничной койке был бы сделан точно такой же шаг — шаг в сторону рациональности.
Вот только эта логика не приносила ни облегчения, ни оправдания. Напротив — оставляла тяжесть, похожую на свинец. Ведь расплачивался за выбор не тот, кто думал, а тот, кто лечился.