Да, время и правда было неудачным. История с «Теранос» всё ещё стояла перед глазами общественности. Когда вскрылась правда о масштабном мошенничестве, имя Киссинджера оказалось замешано, пусть и косвенно. Репутация пострадала, а теперь любое вмешательство с его стороны могло вызвать подозрения.
Если бы он, бывший дипломат, попросил у иностранного посла связать новый хедж-фонд с суверенным фондом, а тот вложил деньги, опираясь на неполные данные… скандал был бы неизбежен. Обвинения в лоббизме, давлении, покровительстве — всё это вновь ударило бы по нему.
— Лучше подождать, пока всё уляжется, — сказал он, слегка прищурившись, и в голосе прозвучала нота сожаления.
Но за этим сожалением скользнул иной оттенок — едва уловимая настороженность. Не недоверие, нет. Скорее, внутренний страх, тихое «а вдруг».
Эта тень сомнения словно выросла из старых шрамов. После скандала с его внучкой Холмс, где обман и тщеславие смешались в один горький коктейль, Киссинджер стал осторожен, почти болезненно чуток к подобным ситуациям. Теперь рядом с ним сидел человек, напомнивший ту историю, — молодой, решительный, стремящийся к вершинам, тоже связанный с большими деньгами и рисками.
Память о прошлом, будто ожившая рана, поднимала тревогу.
Он видел перед собой не мошенника, но где-то в глубине души не мог отделаться от ассоциации.
Значит, прежде всего нужно было развеять эти сомнения — не словами, а делом. Показать разницу между теми, кто строил замки из воздуха, и тем, кто действительно возводит их из камня.
На лице появилось спокойное, почти покорное выражение — то самое, которое располагает к доверию и снимает напряжение.
— Разумеется, не стоит себя утруждать, — прозвучало мягко, с лёгкой улыбкой. — Упоминание об этом было лишь от отчаяния, не просьба о помощи.
Первое отличие: никакого давления. Если Киссинджер не желает — значит, вопрос закрыт.
В воздухе повисла короткая пауза. Затем последовал едва слышный выдох, и голова чуть склонилась, будто в знак сожаления.
— Жаль только, — прозвучало тихо, почти задумчиво, — ведь этот проект способен принести не меньше сорока процентов прибыли всего за полгода.
— Сорок процентов? — переспросил Киссинджер, приподнимая брови.
Второе отличие: обещание быстрой выгоды, ощутимой и реальной, а не расплывчатой перспективы в будущем.
Слова произвели нужный эффект — в глазах Киссинджера вспыхнул живой интерес. Сорок процентов за шесть месяцев — даже для опытного финансиста звучало как редчайшая удача.
— Минимум сорок, — последовало подтверждение. — Но тут главное — не упустить момент. Возможность уходит быстро, и если не собрать нужную сумму сейчас, она исчезнет бесследно. Вот и возник вопрос: не знаете ли кого-нибудь в суверенных фондах? Хотя, — голос стал твёрже, — вовсе не стоило бы вам просить кого-то от моего имени. Это было не намерением, а лишь рассуждением вслух.