Вывожу ее на свежий воздух, к карете скорой помощи. Она не плачет, она в ступоре. Смотрит на меня этими своими огромными глазами, и я кожей чувствую, как она узнает меня. Узнает человека, который швырнул ей деньги в лицо, а теперь вырвал у смерти.
Передаю ее врачам. Смотрю, как Лизе накидывают на плечи шуршащее серебристое термоодеяло, как осторожно обрабатывают антисептиком тонкий порез на ее шее. Красное на белом. У меня до сих пор перед глазами та секунда, когда лезвие прижалось к ее коже.
Стою рядом. Не могу отойти ни на шаг. Внутри все еще гудит адреналин, а в ладони, которой я ее держал, остался фантомный холод ее дрожи.
— Лиза, – наклоняюсь к ней, перехватывая ее блуждающий взгляд. – Я подброшу тебя домой. Давай, вставай, машина в двух метрах, за оцеплением.
Она медленно поднимает на меня глаза. Огромные, пустые, в которых застыл пережитый ужас. Но через секунду в этой пустоте вспыхивает знакомая искра. Та самая, из джаз-клуба. Колючая и несломленная.
— Я не просила меня спасать, – шепчет она. Голос сел, превратившись в едва различимый шелест, но слова бьют наотмашь.
Замираю. Внутри все вскипает от этой запредельной, абсурдной неблагодарности. Я только что вытащил ее, рискнул всем, а она…
— Ты в шоке, – отрезаю я, стараясь говорить спокойно, хотя челюсти сводит от ярости. – Сама не понимаешь, что несешь. Идем к машине. Живо.
— Я в порядке, Макс, – она отстраняется от моей руки, плотнее запахиваясь в одеяло. – И ни в какую машину я с тобой не сяду. Поеду со скорой в больницу. Там… там будет спокойнее, чем рядом с тобой.
Спокойнее? Она серьезно?
— Ты бредишь, – я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. – Ты поедешь со мной. Я не оставлю тебя в таком состоянии.
— Оставишь, – она вдруг находит в себе силы выпрямить спину. – Мне от тебя ничего не нужно.
Врачи начинают суетиться. Я смотрю, как они помогают ей забраться внутрь, и не нахожу слов. Дверь закрывается перед моим носом.
Гордая. Невыносимая. Глупая. Стою, сжимая в кармане кулаки, и крою себя последними словами. Какого черта я вообще сюда полез? Какое-то нелепое желание погеройствовать на меня нашло, как у сопливого мальчишки. Полиция бы справилась, снайпер бы в итоге отработал – это их работа, а не моя. А я вырвал ствол, подставился, рисковал ради кого?
Ради этой продажной шкуры, которая даже спасибо сказать не в состоянии.
Внутри закипает чистая, концентрированная злость. Она меня бесит. Бесит своим этим видом мученицы, бесит дрожащими губами и этой тонкой царапиной на шее, которая в свете мигалок кажется слишком яркой. Каким идиотом нужно быть, чтобы через столько времени все еще не вычеркнуть ее из головы?