Но спрашивать Леонид не стал, а вместо этого задумчиво потер щетинистый подбородок, и кряхтя, перебравшись в салон, принялся чем-то громко шуршать и греметь.
Я же пока оставался в кресле, пытаясь собраться с мыслями и сообразить, что делать дальше. Прямой, сиюминутной опасности больше не было, но будущее виделось мутным и тревожным. Вопросов, как впрочем и всегда, накопилось более чем достаточно. Перечислять можно было часами, но один из них, самый главный, жёг мозг: сможем ли мы вообще когда-нибудь вернуться обратно? Мысли о семье, о том, что могу их больше никогда не увидеть, я давил в зародыше, не давая себе ни малейшего повода для отчаяния. Как бы ни повернулась судьба, всегда нужно надеяться на лучшее. Иначе можно сойти с ума.
— Смотри-ка! Здесь тушёнка! — внезапно крикнул Леонид, выдергивая меня из тягостных раздумий. Чтобы было совсем наглядно, он с грохотом затащил в кабину открытый деревянный ящик и с торжеством сунул его мне под нос. — Орский мясокомбинат! Гостовская! Сорок банок, представляешь⁈ — Довольно ухмылялся он, его лицо сияло как у ребёнка, нашедшего клад.
Ну вот, нет худа без добра. Теперь нам не надо было срочно бегать за ящерицами и ловить кузнечиков. Если найдём воду, сорок дней точно протянем.
Воодушевленные находкой, мы устроили тотальный обыск всем нашим тайникам. Но, кроме ящика тушёнки — которую, скорее всего, оставили тем, кто должен был сторожить нашего «ястреба», — и одной пятилитровой бутыли с водой, в самолёте не оказалось совершенно ничего ценного. Не то что оружия — это само собой, наипервейший трофей, — у нас не было даже базового набора инструментов, пропало всё, что так долго и тщательно копил дядя Саша. Нашли лишь одну-единственную отвёртку, которая, вместо сломанного замка, кое-как держала дверцу встроенного шкафчика.
Но больше всего мне было жаль револьвер. Каждый раз, запихивая его, как мне казалось, в укромное место, я думал, что придёт день, когда моя предусмотрительность сыграет решающую роль. Но этот день всё не приходил, а теперь, похоже, не придёт никогда.
А ведь без оружия в этом мире чувствуешь себя совсем неуютно. Я настолько привык к тому, что под рукой всегда есть хотя бы пистолет, что теперь ощущал себя абсолютно голым, уязвимым. Причём в самом прямом смысле. Это как с ремнём безопасности в машине: с годами настолько свыкаешься с его ненавязчивым давлением, что пристёгиваешься уже на автомате. Сел — защёлкнул. Как собачка Павлова. Вот и сейчас, кроме тревоги за будущее, не было той привычной уверенности, что даёт спокойная тяжесть висящего на плече автомата. Случись что, а у нас даже пугнуть по-серьёзному нечем. Нехорошо это, совсем нехорошо.