— Идем, солнышко, — я прячу бумаги в сумку. — Идем.
Весь день я хожу сама не своя. На тренировке дважды чуть не роняю гантель на ногу клиентки. Потом извиняюсь, ссылаюсь на мигрень, отпрашиваюсь пораньше. Дома достаю письмо и читаю снова.
Адвокаты, которых он нанял, составили иск грамотно. Очень грамотно. Они ссылаются на его права как отца, на его финансовую состоятельность, на его желание участвовать в воспитании. Они даже приложили характеристику с его работы, справки о доходах, письмо от его матери — Заремы — которая готова подтвердить, что он хороший отец и способен обеспечить ребенку достойное общение.
Письмо Заремы я читаю отдельно. Оно написано от руки, неровным почерком пожилой женщины, и в каждой строчке — боль.
«Уважаемый суд, мой сын Ахмед всегда был заботливым отцом. Я видела, как он любит свою дочь, как он держал ее на руках впервые. Если он сейчас просит о встречах, значит, для этого есть причины. Не судите его строго, не зная всей правды…»
Не зная всей правды. Опять эти слова.
Я комкаю письмо, потом расправляю, глажу рукой. Зарема… Она была мне как мать. После свадьбы мы жили с ней в одном доме, она учила меня готовить хинкал, учила понимать их традиции, учила быть женой горца. Когда родилась Аниса, она ночами сидела с внучкой, чтобы я могла поспать. Я любила ее.
И сейчас она на его стороне. Конечно, на его стороне. Он же ее сын.
Звонок в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Смотрю на часы — девять вечера. Кто в такое время?
Я подхожу к двери, смотрю в глазок и замираю.
На площадке стоит Зарема.
Сама. В Москве. У моей двери.
Я открываю не сразу. Минуту стою, прижавшись лбом к косяку, пытаясь унять дыхание. Потом все же поворачиваю замок.
— Салам алейкум, дочка, — тихо говорит Зарема.
На ней длинное темное пальто, голова покрыта теплым платком, в руках — большая сумка, из которой торчат какие-то свертки. Она выглядит уставшей и постаревшей. И очень растерянной.
— Ваалейкум ассалам, — отвечаю я машинально. — Проходите.
Она входит, оглядывает прихожую, замечает разбросанные Анисины игрушки, мои кроссовки, курточку дочки на вешалке. В глазах у нее появляется что-то такое… тоскливое, что ли.
— Где она? — шепотом спрашивает Зарема.
— Спит. Уложила час назад.
— Можно… можно мне на нее посмотреть? Хоть одним глазком?
Я колеблюсь. Пускать ее в комнату к Анисе? А если Аниса проснется? Что я скажу? «Это твоя бабушка, которую ты никогда не видела»?
Но в глазах Заремы столько мольбы, что я не выдерживаю.
— Идите. Только тихо.
Мы на цыпочках проходим в детскую. Аниса спит, подложив ладошку под щеку, раскинув темные кудряшки по подушке. Зарема застывает на пороге, прижимает руку к груди, и я вижу, как по ее щеке течет слеза.