Вчера ему исполнилось целых десять лет. В честь таких событий и по таким дням хозяин таверны-борделя Рональд Джей-младший забирал не девять десятых флоринов, а восемь. Прок приподнялся с лежака и почувствовал, как опилки впиваются в его кожу.
— Как я выгляжу? — спросил он у брата.
— Жалко! — улыбнулся Сурин.
Яз, то есть Прок, конечно, не увидел его улыбку, но почувствовал ее по интонации. Осторожно поднявшись и повесив на шею деревянную табличку, он спустился по веревке на задний двор и обошёл таверну. Там парень присел недалеко от её входа, достал из походного узелка деревянную треснутую миску и, положив её перед собой, тихо запел.
В этом мире каждый зарабатывал как мог. Гулящие девки охаживали шахтёров и купцов, иногда проплывающих мимо Лоза, а он пел для прохожих и завсегдатаев «Горного орла», считая большой удачей, если помимо обычного заработка попрошайки получит что-то сверху. Так бывало, например, когда разыгрывался спектакль для одного зрителя и жрица продажной любви делала вид, что ей нравится голос Прока, и ему заказывали петь какие-нибудь определённые песни, пока горят те же свечи.
В общем-то всё шло не так уж и плохо. Каждое утро слепой Прок пел и клянчил с табличкой на груди, надпись на которой он, конечно же, не мог прочесть не только из-за слепоты, но и из-за незнания букв. Ему подавали и сочувствовали. Иногда кто-то из шахтеров, выпив лишнее или проигравшись в кости, в расстроенных чувствах вымещал свою злобу на Проке, но у Рональда Джея-младшего были свои способы для того, чтобы успокоить таких посетителей. Правда, особо никого не карали — побитым Прок зарабатывал больше, давя на жалость не только своими песнями и внешним видом, но и периодическими всхлипываниями.
Дни складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в года… Однажды его продали человеку с хриплым голосом, пахнущему серой и гарью.
— Ты поедешь с ним! — властно сообщил парню Рональд, и огромная крепкая ладонь хозяина передала Прока из рук в руки в обмен на увесистый мешочек с монетами.
Прок знал, как звенит бронза, пару раз даже слышал, как звенит серебро, но в этот раз звон монет имел абсолютно другую, неведомую прежде благородную тональность. Благородный и злой звук — так бы он сказал, если бы кто-нибудь попросил его описать то, что он услышал. А дальше была дорога в крытой, судя по звуку, карете, дорога прочь из города по шаткому мосту через реку. Его везли молча. Когда Прок попытался что-то спросить, в ответ ему зажали лицо какой-то вонючей тряпкой, и сон забрал его из этого мира.