– Да вы Гринч, Виктор Алексеевич!
– Кто?
– Боже, вы и этого не знаете? Это огромное упущение. Если нам станет скучно у ваших родителей, я знаю, чем мы займём вечер.
– О, скучно нам не будет.
На моём этаже темно – лампочки не успеваем менять, их бьют подростки, которые приходят в подъезд потусоваться и погреться.
Роюсь в сумочке, пытаясь наощупь отыскать ключи. Босс недовольно вздыхает и переминается с ноги на ногу, словно его присутствие здесь – личное оскорбление для его королевской персоны.
Открываю дверь.
– Входите.
– Нет, я лучше отсюда поздороваюсь.
Пожимаю плечами.
Вхожу одна, оставляя дверь приоткрытой. Навстречу мне выкатывается мама на своей коляске.
– Привет, мамуль, – наклоняясь, целую её в щёку.
– Привет, Надюш. Поздно ты сегодня. Опять этот гад недобитый тебя задержал?
Давлю истерический смешок.
– Мамуль, ну, что ты такое говоришь? Не гад он вовсе. Хороший человек. Замечательный начальник.
– Гад, гад, – настаивает мама и прихватывает зубами нижнюю губу, словно пытается сдержаться. Но сдержаться не получается, как всегда, и маму несёт дальше. – Этот твой начальник тебя заклевал совсем, как петух зерно.
– Мам…
Но она поднимает руку, как дирижёр перед финальным аккордом.
– Я тебе что говорила, Надюша? Бежать от него надо! Ему бы только людей гнобить да кофе пить. Прохиндей!
Ситуация выходит из-под моего контроля.
Многозначительно подмигиваю ей, широко распахивая глаза, и киваю подбородком в сторону двери. Но мама, вместо того чтобы понять намёк, хмурится ещё сильней.
– У тебя что с лицом? – Подозрительно прищуривается. – Нервный тик? Ну вот, видишь, что гад этот с тобой сделал? У тебя уже нервный тик! Надюша, увольняться надо! Давно пора своей дорогой идти! Нечего на этого ненормального горбатиться, никаких сил не хватит так работать!
Сзади слышится скрип двери.
Я сжимаюсь и в отчаянии машу маме рукой, но она, конечно, интерпретирует это как знак поддержки.
– Дошло? – Она в победоносном порыве хлопает себя по коленке. – Так и скажи ему завтра: «Катись ты, Виктор Алексеевич, конём тройкой да в поля широкие!»
– М-а-а-м! – Закрываю стыдливо лицо ладонями.
Щёки пылают. Меня бросает в жар, словно в адском котле отваривают.
Дверь открывается полностью.
Виктор Алексеевич медленно переступает порог квартиры, а я, сквозь узкие щели между пальцев, пытаюсь рассмотреть его лицо.
Слышал? Да, наверняка…
Злится? Вот тут сложно сказать. Лицо его остаётся непроницаемым.
На лице мамы же мелькают смешанные эмоции, от недоумения до лёгкой паники, пока она не натягивает на себя выражение показательной невозмутимости.