Благодаря защите мейна я даже не сразу понял, во что влетел. Нечто хрупкое, дребезжащее и звенящее оказалось стойкой с лобовыми стеклами, которые ждали своей очереди на установку.
Каким-то чудом я поймал одно-единственное уцелевшее стекло. Отставил его в сторону, но лишь для того, чтобы сразу же схватить снова, чтобы прикрыть от рухнувших со стеллажа ящиков. От ящиков спас, но сразу же поскользнулся на прикатившихся из темноты стальных шариках для производства подшипников.
Растянулся на полу, чувствуя себя злодеем из фильма «Один дома». С облечением выдохнул, когда понял, что все еще держу на вытянутых руках целое стекло. Ан нет! Не целое! Что-то хрустнуло в тишине, и маленькая трещинка, появившись из угла, побежала по всему стеклу, расширяясь и ветвясь, как паутина. Когда трещина добралась до противоположного угла, стекло жалобно крякнуло и рассыпалось на мелкие осколки. Я только лицо успел отвернуть! Р-р-р-р!
Вскочив, я стряхнул с головы осколки и побежал к щитку с электричеством.
— Всем выйти из сумрака, работает госфобосконтроль! — заорал я, едва сдерживая злость и рвущийся наружу мат, и дернул рубильник, включая свет.
Сразу же обернулся и увидел его: призрачного карлика, застывшего в центре зала. Он действительно замер. В позе нашкодившего ребенка, которого только что застукали на «горячем». Занес уже одну ногу в воздух, но вздрогнул и обернулся на крик. А потом мерзко хихикнул и бросился бежать
— Врешь, сволочь, не уйдешь!
Я скрипнул зубами (или осколками стекла на них), развернулся в прыжке и помчался за ним.
На основе того, что произошло дальше, можно было бы новый сезон «Тома и Джерри» снять. Сценаристам не пришлось бы даже ничего выдумывать.
Верткий мелкий гаденыш (пусть и странно так про стариков говорить) прекрасно ориентировался на местности. Знал каждую щель, каждую плохо закрепленную деталь, каждую треснувшую половицу, каждый чертов угол, за которым коварно прятались ведра, швабры и неожиданно выступавшие из стен балки.
Депозит я перестал считать, когда меня придавило моторкой, и я через половину зала на конвейере прокатился, пытаясь из-под нее выбрался. А потом уже, на грани помутнения от злости, мы с парнями придумали гениальный план!
Мы начали ломать все сами, но не в этом зале, а в каретном.
Чтобы хоть как-то выманить чертового «гремлина», я отодрал обшивку, а потом начал, не глядя, махать «гусиной лапкой». Бил и приговаривал: «Это тебе за люстру, это тебе за швабру, это тебе за пружины из сиденья…»
И фобос проявился. В мигающем свете последней целой лампочки раскачивающейся люстры на пороге возник призрачный силуэт злобного старикашки. Большой нос, огромные кустистые брови, сутулая худая спина и дурацкая (будь она трижды проклята!) тросточка.