— Прямо Красная Шапочка, — хмыкнул Гриша, кивнув на бордовый берет Марты.
— Угу, лишь бы бабку не сожрали волки…
Мне было не до шуток. Миссия, порученная мне Зотовым, шла крахом. Все было не так, как я предполагал, и чем дальше, тем хуже — все буквально катилось под откос.
Но я мог сделать лишь то, что я мог сделать.
— На выход, Гриша, и не открывай рот!
Мы выбрались из автомобиля и пошли к входу в корпус. Я — впереди, важно и чуть презрительно поглядывая по сторонам, Гриша — на пару шагов позади, с автоматом в руках.
Впечатление мы производили гнетущее. От нас шарахались в стороны буквально все — кто из страха, другие — из уважения. Некоторые чуть не плевали вслед, но я делал вид, что ничего не замечаю. Все же к 44-му году отношение к эсэсовцам изменилось в худшую сторону. Слухи с фронта о том, что творили батальоны СС, доходили даже до самых упертых. Зверства нельзя было оправдать, их можно было лишь попытаться скрыть, но и это уже не удавалось. С другой стороны, почти никто не пытался роптать. А те, кто все же пробовал — тут же исчезали, как по мановению волшебной палочки. Гестапо работало хорошо, отслеживая инакомыслящих.
Какая-то медсестра увязалась за нами, что-то пытаясь спросить, но я ее игнорировал, а Гришка — тот вообще немой.
Таким составом мы подошли к регистратуре.
Я встал впереди очереди, отодвинув в сторону лысоватого мужичка. Впрочем, он не протестовал.
— Пациентка Марта Мюллер, — сообщил я, — поступила с жалобами на сердце. Номер палаты! Живо!
Женщина неопределенных лет, сидящая за конторкой, стремительно побледнела и часто-часто закивала головой.
— Момент, господин офицер, сейчас я все найду… палата номер двести пять, второй этаж направо!
Благодарить я не стал, тут же направившись дальше. Теперь медсестра бежала впереди, показывая дорогу. Гришка с любопытством поглядывал по сторонам. Его все вокруг удивляло, но поделиться своими впечатлениями он не мог.
Коридор, лестница, еще коридор, поворот и вот, наконец, нужный блок.
Медсестра услужливо распахнула дверь, и мы вошли внутрь.
Палата — некогда на четверых, сейчас была забита под завязку. Я насчитал больше десяти коек и раскладушек, на которых лежали женщины.
— Госпожа Мюллер! — громко позвал я. — Вы где?
И в этом была моя ошибка. Я слишком привык к страху и повиновению немецких граждан, за очень редкими исключениями.
Седенькая старушка с той самой знаменитой прической-одуванчик встала с дальней кровати, стоявшей у самого окна, сделала насколько шагов в мою сторону, а потом выхватила откуда-то из-за спины револьвер и, наставив ствол мне в грудь, яростно крикнула: