— Все возможные полномочия? Полное содействие любых государственных органов? — быстро пробежала глазами фрау Рихтер мою бумагу. — Но позвольте, эта женщина несколько дней назад перенесла инфаркт! Ей противопоказано перемещаться! Она должна соблюдать постельный режим, иначе ее сердце может не выдержать!
— Это дело государственной важности, — отрезал я, — посторонитесь и дайте пройти! Или вы не видели, как только что она пыталась нас застрелить? С дороги!
На самом деле доктор Рихтер была чертовски отважной женщиной, говорить в подобном тоне с эсэсовцами не каждый бы решился. Она искренне отстаивала жизнь своей пациентки, и я ее даже зауважал, но времени было в обрез — в любой момент здесь могли появиться настоящие эсэсовцы.
И все же она сдалась. Препятствовать расследованию могло выйти себе дороже.
Внезапно я поймал ее взгляд. Она будто прозрела: увидела наши грязные одежды — кое-где имелись даже дырки от пуль, небритые лица, худые тела. Я чувствовал, еще мгновение и она заорет во весь голос, призывая прочую охрану корпуса, и тогда нам не поздоровится. А точнее, не поздоровится им — потому что я буду пробиваться с боем. Да и Гришка не станет жалеть немцев.
Единственное, что ее смущало — предписание. Оно было оформлено по всем правилам — присутствовали необходимые подписи, печати. Такую бумагу подделать очень сложно, практически невозможно, и доктор Рихтер это понимала. Но наши лица… они мало соответствовали.
Неизвестно, чем бы все кончилось, но внезапно в игру вступила фрау Мюллер.
Вытянув вперед руки, сложенные в замок, она громко произнесла:
— Я признаю, что злоумышляла против безопасности Великого Рейха и лично Адольфа Гитлера, и готова понести наказание по всей строгости закона!
Против таких слов нечего было возразить. Доктор Рихтер лишь захлопала густыми ресницами, невероятно идущими к ее вполне симпатичному лицу, и промолчала.
Гриша уже прикатил медицинскую каталку, и мы живенько усадили в нее нашу старушку.
— Благодарю за сотрудничество! — торжественно произнес я, и мы покинули врачебную палату, оставив всех в глубоком замешательстве.
Я шел, точнее, практически, бежал первым по коридору, стремясь поскорее убраться прочь из корпуса. Григорий, пыхтя, старался не отставать. Марта Мюллер, теперь точно настоящая, сидела в каталке молча, лишь время от времени сверкая глазами. Живости характера ей было не занимать, жаль, что ее внучка не пошла в нее в этом плане.
Наконец, мы выбрались из корпуса и покатили к припаркованной машине. Еще издали я увидел, что там слоняется один из охранников, пытаясь заглянуть в окна.