Это я — Алексей Бестужев. Я — проклятый аристократ, изгой дворянского мира Империи. И именно мне разгребать все, что обрушилось на мой род за последнюю сотню лет. И я был полон решимости.
Вернувшись в Родовой замок, я первым делом сменил изгвазданную после ночного сражения одежду и начисто вымылся. Переодевшись в домашнее, я наведался на кухню, где меня уже ждал горячий обед и сердобольные причитания добрейшей тетки Марфы, что, мол, хозяин-то молодой исхудал так за прошедший день, как бы вскорости в голодный обморок ни свалился. Пришлось слопать всю выставленную передо мной снедь и попросить добавки.
Подзаправившись, снова пришёл в отцовский кабинет. Свою бойкую, как неугомонная домовитая белка, и хитрую, как рыжая лисица, сестрёнку нигде не встретил. Или же какими домашними делами занимается, или выдумывает для меня что-то особенное. Я невольно заулыбался. Эх, Алиса, Алиса… Как ни крути, а придётся мне сегодня, вечером, многое ей рассказать. Поменьше чем Игнату, но придётся. Иначе с живого с меня не слезет, покуда буду гостить в имении.
Я не мог объяснить причину, по которой меня так манило в отцовский кабинет. А ведь еще хотелось побывать в мастерской Игната, сходить в оружейную комнату, да подробно исследовать весь старинный замок сверху до низу. Не знаю даже, хватило бы у меня на все оставшегося времени… Но вот отчего-то просторный, такой уютный и родной кабинет погибшего Александра Бестужева притягивал меня больше всего прочего.
Большой массивный письменный стол, канцелярские принадлежности, бумаги, тетради, чертежи. Заставленные книгами шкафы, огромная географическая карта. Пара продавленных, но чертовски удобных кожаных кресла. Заботливо растопленный камин. Большое, забранное толстой кованной решёткой окно. Застилавший дубовый пол вытертый толстый ковёр. На полках множество интересных вещиц.
А еще, по завершении нашего давешнего ночного разговора, перед тем как уйти, Игнат показал мне в отцовском кабинете одну интересную штуку. Которая невероятно меня взбудоражила и мыслями к которой я периодически возвращался. Вот и теперь, оставшись в одиночестве и глубоко вдыхая полной грудью так нравящиеся мне запахи, я не стал откладывать более в долгий ящик и подошёл к одному из книжных шкафов.
На меня смотрели корешки самых разных по толщине, переплету и возрасту книг. Однако же из всех мне была нужна прежде всего одна. Она стояла на предпоследней снизу полке, почти посередине. Толстый черный корешок, поверх которого полустершейся позолотой было выделено красными каллиграфическими буквами «О жизни и смерти: размышления. Р. Д. Шальке». Своеобразно. И запоминающе. Я потянул за корешок. Книга под наклоном отошла на половину и, будто на резинке, со стуком прыгнула обратно. А целая книжная секция на хорошо смазанных петлях беззвучно откинулась направо, открывая передо мной одну из тайн отцовского кабинета.