Я нервно смеюсь.
– Думаешь, это так просто? Сказать «прости» и войти в мою жизнь снова?
– Нет, – Артур останавливается, не подходит ближе, словно боится напугать. – Ничего простого здесь нет. Я не прошу принять меня сразу. Я прошу дать шанс доказать, что теперь всё по-другому. Что я могу быть рядом.
Нина, как назло, подскакивает с рисунком и сияет:
– Смотрите! Это мы втроём. Мама, я и ты!
Я застываю. Артур берёт лист, который заметно трясётся в его пальцах. Смотрит на каракули так, будто держит в руках не детский рисунок, а самое важное в жизни.
– Она нарисовала нас семьёй, – шепчет он, поднимает на меня глаза и у меня сжимается в груди, когда я вижу, что они у него покраснели и слезятся. – Дина, я готов заслужить это. Любым способом. Сколько бы ни потребовалось времени и сил.
Я сжимаю руки в кулаки. Всё во мне кричит: «Не верь!», но в груди растёт другая боль – что я всё ещё хочу ему поверить.
* * *
Артур никуда не исчезает. Он всё время рядом. Снимает квартиру в соседнем доме. Появляется в пекарне каждый день за час до открытия. Приносит ящики с мукой, помогает разгружать яблоки, шутит с рабочими и курьером, очаровывает девочек-продавщиц – правда, сразу говорит им прямо, что у него в жизни только две женщины – я и дочка.
Девочки только вздыхают, млеют и с весёлой завистью поглядывают на меня, пока Артур ремонтирует замок на двери, разбирается с качающимся стулом и замазывает сбитый краешек плитки на полу.
Я не знаю, что чувствую, когда смотрю на него – когда он сидит рядом с Ниной, помогая ей с рисованием или негромко читая вслух одну из её любимых сказок. Горло сжимает, сердце бьётся так, что больно в груди. Но мужчина ничего не требует. Только делает.
А через несколько дней, как раз когда Артур берёт Нину погулять на площадке, в пекарню входит Маргарита Львовна. Всё такая же безупречная, но глаза усталые.
– Диночка, – произносит тихо. – Можно с тобой поговорить?
Я напрягаюсь, но киваю. Она садится за столик, сжимает руки в замок.
– Я пришла попросить у тебя прощения, – голос у неё дрожит. – Я думала, что защищаю сына. Что действую правильно. Но я ошиблась. Я разрушила твою жизнь, и его тоже. Он не знает, что я здесь, – добавляет торопливо. – Я… как раз увидела, что они с девочкой выходили отсюда… Это же Нина, да? Ваша дочь?
Я молчу. Смотрю на эту женщину, которая когда-то казалась мне неприступной, и впервые вижу в ней не холодную силу, а растерянность.
– Я не жду, что ты меня простишь, – продолжает она. – Но я сожалею. Правда. Очень сожалею. Артур… ты же знаешь, он разобрался со всеми в компании и фондах? Нашёл все концы, вычислил всех, кто хотел получить свой куш. А потом назначил руководителей и сказал, что сам отходит от работы. Что у него есть семья, которой он будет посвящать всё оставшееся время. От своего мужа я таких слов, – она вздыхает и встаёт, – так и не услышала… Я просто хотела, чтобы ты знала.