Как будто ребенок сам нашел дорогу через людей, которых ты когда-то знал.
Как будто север должен благодарить не нас, а их.
Он смотрел очень внимательно.
— Да.
— И это значит, что они готовили не только девочку.
Они готовили рассказ.
— Да.
— И в этом рассказе я — кто?
Сломанная королева, не удержавшая дочь?
Женщина, чья кровь нужна только для подтверждения?
Мертвая фигура, на фоне которой чужое возвращение выглядит чище?
Он резко шагнул ближе.
— Нет.
Вот это было слишком быстро.
Слишком остро.
Слишком живо.
Я подняла голову.
— Нет? — переспросила тихо.
— В их рассказе, возможно, да.
Но не в моем.
Слова легли между нами опасно мягко.
Почти как рука на рану.
И от этого я разозлилась сильнее.
— Твое “не в моем” уже однажды не спасло ни ее, ни меня, — сказала я.
Он принял удар.
Но не отступил.
— Знаю.
— Тогда не пытайся сейчас лечить тем, что слишком поздно.
— Я не лечу.
Я просто не позволю тебе поставить себя туда даже в словах.
Очень плохой ответ.
Потому что от него что-то внутри меня снова дрогнуло не как у королевы.
Как у женщины.
Ненавижу.
Я отошла на шаг.
— Хорошо.
Вернемся к Иаре.
Она когда-нибудь говорила о ребенке?
О линии?
О зеркалах?
О доме так, будто знала больше, чем должна?
Он задумался.
— О линии — да.
Она вообще слишком быстро понимала, где в этом доме священное, а где просто удачно оформленное насилие.
О детях… — Он замолчал. — Был один разговор.
Еще до Лиоры.
Она сказала, что у севера очень плохая привычка превращать детей в смысл того, что взрослые не сумели выстроить сами.
Тогда я счел это очередной умной колкостью.
Теперь… теперь уже не знаю.
Я закрыла глаза на секунду.
Конечно.
Она знала.
Не все.
Может, не схему целиком.
Но что-то важное — точно.
И если потом именно она оказалась рядом с Лиорой как Мареной…
это либо чудовищное совпадение,
либо она не ушла от системы, а просто перешла на другую сторону раньше, чем все заметили.
Каэл должен услышать это.
Позже.
Но не сейчас.
— Ты веришь, что она могла делать это по собственной воле? — спросила я.
Он не ответил сразу.
Слишком долго для лжи.
Достаточно быстро для боли.
— Я не хочу верить, — сказал. — Но уже слишком много лет прожил в доме, где женщины вокруг меня оказывались либо жертвами, либо участницами, либо и тем и другим сразу.
И больше не могу позволить себе роскошь делить их слишком грубо.
Очень честно.
Очень мерзко.
Очень правильно.
— Значит, если она жива и мы ее встретим…
— Я не подойду к ней первым, — сказал он сразу.
— Почему?
— Потому что тогда она получит именно то, на что могла рассчитывать.
Старый центр тяжести.
Нет.
Если она встроена в это возвращение, первой к ней пойдешь ты.