Она быстро поняла, как устроен дом.
Быстрее многих мужчин совета.
Быстрее, чем мне самому хотелось.
Я молчала.
Он продолжил:
— Она не была моей женщиной.
Не в том смысле, который сейчас имеет значение.
Между нами не было связи тела.
Не было обещаний.
Не было даже… — он коротко осекся, — попытки.
Но был разговор.
Регулярный.
Раньше, чем следовало.
Честнее, чем допускал двор.
Она видела во мне не короля, а человека, которого вырастили как функцию.
И слишком легко это называла.
Вот.
Почти.
Уже ближе.
— Ты был к ней привязан, — сказала я.
— Да.
Он не стал увиливать.
Хорошо.
Очень хорошо.
Честность — ужасный инструмент, но уже все равно лучше лжи.
— Насколько?
Он повернулся.
— Настолько, что рядом с ней мне не приходилось играть.
Но не настолько, чтобы я хотел строить с ней жизнь.
Она была… — он замолчал на секунду, — свидетелем того, кем я мог бы быть, если бы родился не в этом доме.
Слова ударили неожиданно сильно.
Потому что слишком похожи на то, чем для меня самой иногда становился Каэл.
Не мужчина, к которому тянет тело.
Не замена.
Не романтическое спасение.
А дорога наружу из уже заданной конструкции.
Очень неприятное узнавание.
Я отвела взгляд первой.
— И потом?
— Потом начались разговоры о браке.
О тебе.
О линии.
О выгоде севера.
Иара отдалилась первой.
Не ссорой.
Трезвостью.
Сказала, что если я войду в союз по долгу, не имея в нем права на живое, то мне лучше не оставлять рядом людей, которые помнят меня иным.
Я тогда решил, что это гордость.
Или обида.
Сейчас думаю — возможно, она видела глубже.
Я смотрела на снег за окном.
На отражение огня в стекле.
На нас обоих — в бледном темном дубле на поверхности окна.
— Ты позволил ей уйти.
— Да.
— А потом она стала женой Варна.
— Я узнал об этом позже.
Через год или два после твоего брака.
— И не связал это с угрозой?
Он горько усмехнулся.
— Нет.
Потому что к тому времени я уже жил в другой катастрофе.
Союз, линия, Лиора, трон, твои приступы…
я не думал, что женщина из прежнего круга разговоров однажды станет одной из тех, кто будет держать мою дочь под чужим именем.
Я обернулась к нему резко.
— Значит, ты допускаешь, что это действительно она?
Он молчал.
Потом сказал:
— Я допускаю, что портрет не случайность.
Что дом Варн не выбран наугад.
И что если именно ее рукой Лиору растили как Марену, то это не просто политическая игра.
Это очень личная форма войны.
Да.
Именно.
Я подошла к столу, оперлась ладонями о край.
— Севран сказал, что ее имя шепотом связывали с тобой.
Даже если не было связи тела — этого достаточно.
Для двора. Для врага. Для легенды.
Если однажды они вернут Лиору через дом Варн, рядом с женщиной из твоего прошлого, это будет выглядеть не как похищение, а как извращенная судьба.