Мы ели в молчании, в котором было слишком много недосказанных слов. Вино обжигало губы фруктовой терпкостью, лосось таял во рту, но я почти не чувствовала вкуса. Я всё ждала — заговорит он или нет.
Алексей прервал это молчание первым.
— Ты тогда испортила мне все планы.
Я чуть повернула голову. Он не смотрел на меня — медленно водил вилкой по краю тарелки, как будто искал нужные слова.
— Хотел всё обсудить. Всё разложить по полочкам. Хотел объяснить, наконец-то признаться… А ты просто взяла и исчезла.
Я хмыкнула. Не язвительно, просто горько.
— Любой другой человек сделал бы это ещё раньше. И заявление бы в трудовую инспекцию кинул, и в суд, может, пошёл.
Он поднял на меня глаза, и уголки губ чуть дрогнули в неуловимой усмешке:
— А ты не сделала.
— Не сделала, — подтвердила я. — Потому что… — я сглотнула, а голос всё равно прозвучал чуть дрожащим, — потому что у меня, чёрт побери, были к тебе чувства.
Он замер. Как будто это слово — «чувства» — было для него ударом. Не физическим, но чем-то даже более ощутимым.
— И они испортили мне жизнь, — добавила я уже почти шёпотом. — Я не могла нормально работать. Не могла выкинуть тебя из головы. Я злилась. На себя, на тебя. Я ненавидела, что мне не всё равно. Что ты стал важен.
Он медленно положил вилку, сцепил руки на столе, пальцы побелели от напряжения. Потом тихо, ровно, но с хрипотцой, от которой у меня по спине прошёл холодок, произнёс:
— А я в тот день… хотел тебе признаться.
Я замерла.
— Хотел сказать, что не могу больше притворяться. Что все эти недели, все эти игры — это был только способ держать тебя ближе, хоть как-то.
Он посмотрел на меня.
— Хотел сказать, что ревную до безумия, что бесит, как ты улыбаешься кому-то другому. Хотел сказать, что схожу с ума, когда тебя нет рядом. Что ты — единственный человек, кто может довести меня до точки… и вытащить обратно.
У меня защипало глаза. Я не могла понять — хочется ли мне плакать или смеяться. Может, и то, и другое. От облегчения. От боли. От счастья, которое вдруг стало казаться возможным.
— Но ты ушла, — сказал он тихо. — А я… просто опоздал.
Я сидела, сжав руки на коленях, боясь пошевелиться. Потому что всё вдруг стало слишком хрупким. Слишком настоящим.
— Так что теперь? — прошептала я.
Алексей посмотрел на меня внимательно. И медленно, сдвинув бокал в сторону, сказал:
— Теперь я не хочу опаздывать. А последнее слово — в твоих руках.
Я поставила бокал, уткнулась взглядом в свечу и пока хватало смелости, сказала:
— Ты так и не сказал ничего конкретного, Алексей. Красиво говоришь, да. Но конкретно — что?