Но холод был не единственной проблемой. Сама пустыня, расстилавшаяся вокруг до самого горизонта, казалась враждебной и мертвой. Зимнее солнце висело низко, его бледный свет заливал все холодным, серебристым сиянием, подчеркивая резкие, иссиня-черные тени от камней и редких колючих кустарников. Воздух был кристально чист и резок, лишенный летнего марева, и далекие зубчатые горы на горизонте казались вырезанными из фиолетового картона с безжалостной четкостью. Земля, испещренная трещинами, за ночь покрывалась твердой коркой, а по утрам в низинах и под скалами искрился иней, словно соль, рассыпанная на раны этого древнего ландшафта. Голые, черные ветви кустарников переплетались в причудливые узоры на фоне блеклого неба, напоминая скелеты неведомых существ, застывших в ледяном сне.
А верблюды… О, эти корабли пустыни, заботливо доставленные сюда по приказу Муловского из Аравии, оказались сущим наказанием! И ладно бы это были двугорбые бактрианы, известные своим флегматичным нравом. Нет, экспедиции достались высокие, нервные одногорбые дромадеры, чья восточная хитрость сочеталась с невероятным упрямством и коварством.
Татаринов, моряк до мозга костей, никогда не отличался талантами наездника. А эти аравийские бестии, казалось, чувствовали его неуверенность и всячески ею пользовались. У них был излюбленный прием: завидев низко нависающий сук или густые ветви, верблюд старался пройти под ними так, чтобы содрать седока со спины. Или вдруг это исчадие аравийских джиннов ложилось на землю и начинало кататься, пытаясь раздавить незадачливого всадника. Лейтенанту не раз приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы удержаться в седле, или же, напротив, вовремя из него выпрыгнуть…
Особенно трудно было отделить своего верблюда от каравана для разведки пути. Эти животные обладали невероятно сильным стадным инстинктом. Одиночество воспринималось ими как смертельная угроза, и они пускались на любые хитрости — от ослиного упрямства до откровенного обмана, — лишь бы вернуться к своим сородичам Увести несколько верблюдов было несложно, но заставить одного отделиться от стада — задача, сравнимая с победой в сражении.
К довершению всеобщего счастья, управлять ими с помощью обычных поводьев оказалось почти невозможно. Мощная шея и вечная жвачка во рту делали применение удил бессмысленным. Погонщики-парсы, поначалу пытавшиеся что-то объяснить жестами, в конце концов, махнули рукой и самовольно изготовили для верблюдов традиционную упряжь — носовой повод. В одну из ноздрей животного продевался деревянный или костяной колышек, к которому привязывалась крепкая веревка. Дергая за нее, погонщик причинял верблюду боль, заставляя повиноваться. Жестоко, но, как оказалось, эффективно. После заживления раны носовой повод доставлял верблюду не больше неудобств, чем удила лошади.