Как мы и планировали ранее, казаки под командою есаула Васильченкова ушли вперед, на разведку; я возглавил наш маленький отряд из кареты, в которой ехало мое семейство, шедшими верхом офицерами и чиновниками, и эскадрона нижегородских драгун под командованием капитана Талызина. Михаил Илларионович ехал в карете вместе с моей супругой, мадам Гесслер и кормилицей Катенькой, остальные шли верхом. Волконский, ехавший впереди с несколькими драгунами, бесцеремонно сворачивал с пути все попадающиеся повозки и экипажи — сейчас было не до политесов.
Прекрасные орловские лошади быстро влекли императорскую карету, и уже через час мы были в городке Винтертур. Здесь нам встретились первые местные жители, сквозь серое промозглое утро спешившие по своим делам. Иван Талызин, отвечавший за связь с казаками, тотчас же доложил:
— Местные обыватели покуда ничего не ведают. Им неизвестно о войне!
Оставалось только надеяться, что в Баварии царит такое же благодушие.
К полудню мы достигли швейцарско-баварской границы, без особых происшествий пересекли ее (офицер баварской пограничной стражи оторопел, прочитав содержанием моего паспорта) и углубились в Королевство Баварию., по направлению к городку Меммингену. Увы, но к вечеру мы столкнулись с первыми патрулями французской кавалерии. Впереди послышались выстрелы; Талызин тут же скомандовал «Галоп!» и драгуны поспешили на выручку казакам, а офицеры плотнее окружили карету. Наташа, открыв дверку кареты, с волнением смотрела им вслед.
— Прошу тебя, душа моя, укройся внутри! — попросил я. — Мне будет спокойнее, если ты не будешь так рисковать!
— Ах, как бы мне было покойно, если бы и ты не рисковал, Саша! — выразительно посмотрев на меня, произнесла супруга и скрылась в глубине экипажа, из которого доносился басовитый детский плач.
К счастью, в результате стычки никто не пострадал; на пути донцов Васильченкова оказались какие-то лёгкие отряды, скорее всего разведчики, а не полноценные силы. Наши казаки быстро разогнали их, ранив и пленив одного; но все понимали, что это лишь начало.
Раненый француз оказался фуражиром из 48-й линейной полубригады. На ночном привале Волконский тотчас устроил ему допрос, который показал, что здесь пока еще ничего не слышали о войне.
— Значит, можно продвигаться смелее! — обрадовался Пётр Михайлович.
— Прекрасно, а что же делать с пленным? — спросил щепетильный Сперанский.
Убивать ни в чем неповинного человека нам не хотелось. Впрочем, решение нашлось очень скоро: во француза влили бутылку водки, и оставили бесчувственное, но счастливое тело на попечение местных жителей.