— Как вы оцениваете шансы пройти германскими землями, Михаил Илларионович? — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Кутузов приложил ладони к лицу, потёр мясистые губы.
— Александр Павлович, сейчас, в начале зимы, французы стоят на «широких квартирах», и не готовы к боям. Льщу себе надеждою, что ежели мы двинемся быстро и с небольшим подвижным конвоем, у нас есть шанс прорваться. Очевидно одно — чем ранее мы это сделаем, тем лучше. Надобно ехать теперь, пока нас не ждут!
Пётр Волконский с сомнением покачал головой.
— Но что, если они уже знают о наших намерениях и маршруте? — спросил он. — Консул Жубер далеко не глуп! Наверняка он прекраснейше понимает, что возвращение в Россию Вашего Императорского Величества может резко изменить ход войны. Что, если он уже дал своим войскам необходимые распоряжения, дабы не допустить этого?
Я вздохнул, ощущая тяжесть ответственности на своих плечах. Мысль о том, что моя жена, моя семья окажутся в опасности, терзала меня. Но другого выбора не было. Оставаться в Цюрихе значило стать заложником обстоятельств. Что же, «платить за разбитые горшки» предстоит мне — никто за государя императора ничего не решит.
— Мы двинемся на рассвете, — наконец, твёрдо произнёс я. — Возьмём с собой драгун, казаков и конных офицеров. Будем прорываться с боем, если понадобится. У нас будет одна карета с женщинами и детьми; я буду верхом. Сотня казаков пойдёт вперед, разведуя путь; драгуны будут держаться вместе и прорывать возможные кордоны и засады. Если надо будет, свернем с дороги и пойдём полями. Едем сейчас, на рассвете. Думаю, французские воска еще не получили никакого приказа на наш счет. Мы сами узнали о войне по голубиной почте; значит, во французской армии об этом станет известно не ранее чем через два дня. Полагаю, у нас есть прекрасные шансы уйти!
Решение было принято и все бросились готовить отъезд: проверять лошадей, собирать вещи, оповещать конвойные войска. Осталось оповестить жену. Наташа, услышав моё решение, лишь кивнула. Её глаза, обычно такие яркие и полные жизни, теперь были полны решимости.; она прекрасно понимала всю опасность нашего положения, знала, что путь будет опасным, но ни словом не упрекнула меня. А вот я не переставая винил себя: попался, как налим в мережу! Чудовищный призрак Прутской катастрофы, в которую вляпался в свое время Пётр Великий, витал передо моим мысленным взором все время, пока мы собирались в путь.
Наконец мы выступили. Туманное утро в Цюрихе встретило нас холодным дыханием зимы. Город, обычно такой спокойный и умиротворённый, теперь казался застывшим в ожидании. В этот ранний час на улице не было ни души, однако в воздухе витало тяжелое, гнетущее душу напряжение; сама природа будто бы чувствовала, что мир, который я с таким тщанием пытался построить, трещал теперь по швам.