Осматриваюсь. Холл, мрамор, хрусталь. Понты. Дешёвые понты людей, которые хотят казаться богаче, чем есть.
— Обыщите первый этаж, — говорю Руслану. — Документы, сейфы, ценное. Всё что найдёте.
Он кивает, уходит.
Я поднимаюсь по лестнице. Инстинктом чую — она наверху. Жертвы всегда прячутся повыше. Животный рефлекс. Как будто высота спасёт от хищника.
Не спасёт.
Иду по коридору. Запах свежий — женские духи. Дорогие. Значит недавно пришла. Смотрю в открытые двери — гостевые комнаты, ванная, ещё одна спальня.
В конце коридора — дверь приоткрыта. Кабинет. Оттуда тишина. Мёртвая тишина.
Захожу.
Лебедев висит на люстре. Посинел уже, глаза вылезли. Классика. Трусливая, жалкая классика.
Под люстрой — она.
Сидит на полу, обхватив колени. Раскачивается. Светлые волосы растрепались, закрывают лицо. Тонкие плечи трясутся — плачет беззвучно.
Смотрю на неё. Оцениваю.
Фотографии не врали. Красивая. Очень. Хрупкая, изящная, породистая. Видно сразу — из хорошей семьи, воспитанная, образованная. Таких не купишь. Только отобрать.
Подхожу ближе. Она не слышит — в своём горе.
— Анастасия Лебедева? — говорю.
Вздрагивает. Поднимает голову. Смотрит на меня.
Глаза синие. Огромные. Мокрые от слёз. В них — шок, ужас, непонимание.
Красиво. Страх красит женщин. Делает их живыми, настоящими. Без масок и притворства.
Киваю на труп:
— Папочка?
Она кивает. Не может говорить. Горло перехватило.
— Соболезную, — говорю. Без иронии. Просто факт. Мне и правда похуй что он мёртв, но девчонке-то каково.
Хотя, с другой стороны, он продал её. Сам подписал. Так что нехуй жалеть.
Она встаёт. Шатается. Слабая. Держится за стол чтобы не упасть. Смотрит на меня снизу вверх — я выше на голову.
— Вы… кто? — хрипло.
— Рустам Гериев, — представляюсь. — Слышала это имя?
Бледнеет ещё сильнее. Слышала. Хорошо.
— Твой папочка задолжал мне сто миллионов рублей, — продолжаю деловито. — Он расплатился жизнью. Но этого недостаточно.
Подхожу ближе. Беру её за подбородок. Кожа мягкая, тёплая. Поднимаю лицо, заставляю смотреть в глаза.
— Теперь ты моя.
Она вырывается. Отшатывается.
— Я не… не понимаю…
Достаю из кармана договор. Протягиваю. Она берёт трясущимися руками. Читает. Лицо белеет, потом краснеет, потом снова белеет.
— Это… это не может быть правдой… — шепчет. — Папа не мог…
— Мог, — обрываю. — И сделал. Подпись его. Всё законно. По-моему, конечно, закону, но всё же.
Она рвёт бумагу. Мелкие клочки падают на пол.
Усмехаюсь:
— У меня десять копий. Можешь рвать хоть весь день.
Опускается на пол. Обхватывает голову. Начинает раскачиваться снова.
Смотрю на неё. Изучаю. Ломается быстро. Хорошо. Значит податливая. С податливыми работать легче.