Хотя… в глазах что-то ещё есть. Искра. Злость. Ненависть. Тоже хорошо. Сломленные куклы скучны. А вот те, что сопротивляются… те интересны.
— Вставай, — приказываю.
Не встаёт. Сидит как истукан.
Вздыхаю. Нагибаюсь. Беру под локоть. Поднимаю. Она лёгкая. килограмм пятьдесят максимум. Игрушечная.
— Собирай вещи. Десять минут.
— А если нет? — вдруг спрашивает. Голос дрожит, но вопрос задала.
Смотрю в глаза. Держу взгляд пока она не отводит первой.
— Мои люди соберут за тебя. Но им плевать что брать. Могут прихватить лишнего. Или забыть важное.
Она сжимает кулаки. Хочет ударить? Забавно. Пусть попробует. Посмотрим что будет.
Но нет. Сдерживается. Умная девочка.
— У меня нет выбора? — шепчет.
— У тебя и не было выбора, — отвечаю. — С того момента как твой папаша поставил подпись.
Она смотрит на меня ещё секунду. Потом разворачивается и идёт в свою комнату.
Остаюсь в кабинете. Осматриваюсь. На столе — бумаги. Беру. Счета, долговые расписки, банкротство. Всё как думал — полный провал.
На полу — конверт. Поднимаю. Письмо. Читаю.
Предсмертная записка папаши. Нытьё, оправдания, просьбы о прощении. Классика. Слабаки всегда так делают — сначала набирают долгов, потом плачутся что жизнь тяжёлая.
Жизнь и должна быть тяжёлой. Иначе откуда взяться сильным?
Мой батя говорил: «В горах выживает не самый умный. Выживает самый жёсткий». Он был прав. Потом его убили. Потому что был недостаточно жёстким.
Я жёстче.
Возвращаюсь в холл. Магомед уже там. Кивает:
— Сейф нашёл. Пустой. Только фотки да документы.
— Бери документы. Остальное похуй.
— Босс, может правда не стоит? — снова начинает он. — Девчонка молодая, ни в чём не виновата…
Смотрю на него. Долго. Потом бью. Быстро, коротко, в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хрипит, хватает ртом воздух.
— В следующий раз вырву язык, — тихо говорю. — Понял?
Кивает. Судорожно. Дышит тяжело.
— Я не добрый человек, Магомед, — продолжаю. — Никогда им не был. Девчонка виновата? Нет. Мне похуй? Да. Её отец подписал контракт. Контракт — закон. Не мой закон, не её закон — ЗАКОН. Единственный который работает в нашем мире. — Наклоняюсь ближе. — И если я отпущу её просто так, что подумают остальные? Что Рустам Гериев стал мягким? Что можно не отдавать долги? — Выпрямляюсь. — Нет, братан. Так не работает. Взял — отдай. Не можешь — расплачивайся тем что есть.
Он кивает. Понял. Наконец-то.
Вот в чём дело — власть держится не на любви. И не на уважении. Власть держится на страхе и неотвратимости наказания. Все должны знать: Рустам Гериев не прощает. Никогда. Никому.
Иначе — всё рухнет. Империя, построенная годами, развалится за недели. Потому что в моём мире слабость — смерть.