Смотрю на него. Долго. Он сжимается под взглядом, отводит глаза.
— Магомед, — говорю тихо. Когда я говорю тихо — все ссутся сильнее, чем когда ору. — Ты мне советы даёшь?
— Нет, босс, что ты…
— Тогда заткнись и делай что положено.
Он кивает. Быстро. Послушно.
Вот что такое власть — когда люди боятся даже твоего молчания. Когда одного взгляда достаточно, чтобы взрослый мужик обоссался. Когда твоё слово — закон, а твой гнев — смертный приговор.
Мне тридцать два. Я построил империю на крови, страхе и чужих костях. Начинал с нуля — пацаном с горного села в Чечне, которому было пятнадцать когда родителей убили. Федералы или боевики — без разницы. Мёртвые одинаково холодные.
Первого человека убил в шестнадцать. Ножом в почку. Помню как горячая кровь текла по руке. Помню как он хрипел, пытаясь вдохнуть. Помню как затихал. Ощущение власти — над жизнью, над смертью.
С тех пор убивал много. Перестал считать после пятидесятого. Зачем? Это как считать выпитые стаканы воды. Обыденность.
В двадцать лет меня уже знали. В двадцать пять — боялись. В тридцать — преклонялись.
Оружие. Нелегальные бои. Казино. Крыша. Чистый оборот — пять миллиардов в год. Легальный фасад — ещё столько же. Полицейские, прокуроры, судьи — все куплены. Политики — тоже. Система работает как часы. Швейцарские, ёб твою мать, часы.
Николай Лебедев был мелкой сошкой. Строительный бизнес, пару объектов, понты на миллиард. Пришёл полгода назад, просил взаймы. Сто миллионов. Я дал. Не потому что добрый — таких в моём мире не бывает. А потому что он предложил интересный залог.
Дочь.
Показывал фото. Блондинка, синеглазая, хрупкая как фарфоровая статуэтка. Студентка медицинского. Двадцать три года. Чистенькая. Нетронутая.
— Если не верну — она ваша, — сказал он тогда.
Я усмехнулся:
— Людьми не торгую.
Он побледнел:
— Нет, вы не поняли… Просто… гарантия. Я верну. Обязательно верну.
Не вернул. Как и планировал. Таких как он вижу за километр — слабаки, которые верят что вывезут. Не вывозят никогда. Рано или поздно ломаются. Этот сломался раньше — повесился как тряпка.
Но долг остался. А долги в моём мире не прощают. Иначе — ты слабак. А слабаков сжирают.
Выбрасываю окурок. Киваю Магомеду:
— Едем.
Машина подъезжает к воротам. Открыты. Охраны нет — уволили небось после банкротства. Удобно.
Выхожу из джипа. Октябрьский дождь бьёт по лицу. Холодный. Злой. Люблю дождь. Он смывает кровь лучше всего.
Поднимаюсь по ступенькам. Дверь приоткрыта. Захожу. Магомед и Руслан за мной.
Особняк богатый. Был. Сейчас уже чувствуется запах разорения — едва уловимый, но знакомый. Пустота. Отсутствие жизни. Дом, который скоро продадут за долги.