— Девчонки, не ругайтесь, у меня желудок слабый.
— Ты сам тут главная истеричка, — заметила Кира. — Твой желудок нас всех переживёт.
— Я — тонкая, ранимая натура, — он показательно приложил руку к груди. — Берегите меня.
Я засмеялась — тихо, но от души.
Мне нравились такие моменты. Мы трое — разные, но ночью становились почти семьёй.
Я продолжила раскладывать свечи. Аккуратно брала каждую баночку, поворачивала чуть к свету, проверяла, чтобы наклейка была впереди. Ценники приклеивала ровно, чтобы не косили глаз.
Это успокаивало. Движения — простые, понятные. И результат сразу видно: вот было хаос, а теперь аккуратная, красивая полка.
Карлос тем временем жаловался:
— Девочки, я вам говорю, жизнь сложная штука.
Я притворно кивнула, стараясь не закатывать глаза.
Мы работали дальше, болтая о всякой ерунде: кто что ел, кто что смотрел, как Кира вчера едва не упала, таская швабру.
Я улыбалась. Несмотря на усталость, я любила эти ночи. Здесь было спокойно, предсказуемо… и по-своему уютно. Постепенно смена подходила к концу. Магазин становился тише, будто выдыхал вместе с нами. Мы убрали лишние телеги обратно на склад, пустой картон аккуратно сложили в пустую телегу, и Карлос выкатил ее на улицу.
Я устала выдохнула, когда мы вернулись в зал после очередного перекура. А еще мы так замотались, что я даже забыла про обед. Бабушкины беляши! Черт. Я убрала их в холодильник, все равно ночью опять приду, тогда точно пообедаю.
Карлос объявил:
— Так, птенчики, десять минут — и идём отдыхать.
— Наконец-то, — простонала Кира.
Я прошла в раздевалку, сменила рабочую футболку на свою родную, аккуратно сложила ее и поправила волосы. Устала, но чувствовала приятную лёгкость — как после бега трусцой.
Мы погасили часть света, закрыли подсобку. Карлос отщёлкнул замок на входе:
— Всё, ночь победили!
Я натянула капюшон, вдохнула прохладный воздух и улыбнулась ребятам:
— До вечера.
И вышла в ранний рассвет — тихий, спокойный, почти безлюдный.
Домой хотелось отчаянно. Душ, тёплый чай с лимоном и кровать — звучало как рай.
Макс.
Тяжёлые дни наконец-то отползли в прошлое, оставив после себя приятную усталость и хрустящий холод за окнами клиники. Я проводил Авериных до дверей — семейство, которое умудряется одновременно сводить меня с ума и приносить половину прибыли клинике.
Закрыв за ними дверь, я вернулся в свой кабинет. И, как всегда, внутри всё было идеально. Каждая ручка, каждый документ, каждая папка — всё на своих местах, будто я сам превратился в линейку и вымерял расстояние до миллиметра.
Порядок был моей тихой навязчивостью. Единственное, что удерживает голову от взрыва.