Да и с оценкой реальной стоимости захапанного тоже возникли проблемы. Возле лагеря моментально образовался базар — целая улица полосатых палаток маркитантов-перекупщиков из армян, которые все прибывали и прибывали из пустыни, из главного лагеря в Бали, даже из Красноводска, слетаясь к Геок-тепе как стервятники на трупный запах. Вот кто поимел свою выгоду от нашей победы! Грабили они солдат безбожно: хороший текинский ковер рублей в сто уходил за рюмку водки, золотые украшения из конного набора объявляли медными и покупали за бесценок.
Казаки действовали основательней. Они и юрты осматривали тщательнее, выбирая себе шелковые ткани и дорогие ножи, и ловко разыскивали закопанные или спрятанные под кучей тряпья деньги. Набивали переметные сумы так, что их кони, почти скрытые под хабаром, еле держались на ногах.
Освобожденные персы-рабы, тощие, измученные, порывались принять участие в разграблении крепости. Им быстро объяснили, что здесь ничего для них нет, надавали по шее и вытолкали в пустыню, чтобы отправлялись по домам.
— Мало тебе свободы? Ну так получай добавку! — говорил иной унтер, награждая кизилбаша тумаком.
Солдаты и казаки рыскали в вонючем смраде по кибиткам и проходам между ними, набитыми трупами. Эти тела представляли собой проблему, с каждым днем все страшнее и страшнее. Для захоронения мертвых позвали рабочих-курдов. Эти жадные оборванцы тоже вместо работы попытались присоседиться к всеобщей вакханалии. С такими поступили жестко, вооруженные патрули действовали прикладами без церемоний.
При виде перемазанных жиром и грязью, мечущихся между крепостью и базаром солдат, многие из которых зачем-то нацепили на себя шелковые халаты, Дядя Вася рычал и плевался:
— Скотство! Ты превратил отряд в банду мародеров!
Я оправдывался, но сделал только хуже, напомнив, что грабили мы не паинек, а известных на весь Восток разбойников. Пытался приводить и другие аргументы. Но моя чертовщина просто перестала откликаться. Эта ссора, такая непривычная, выбила меня из колеи. Вид возбужденного Клавки, при каждой возможности бегавшего в крепость «на аламан», вызывал неконтролируемую ярость.
На второй день денщик сунулся ко мне с шелковым халатом.
— Вашество, вещица — загляденье, новехонькая, а не с трупа, вы не подумайте дурного. Летом, в Спасском, под яблоней да в халате, да у самовара, а?..
— Клавка, ты дурак?
— Ну а коврик на стену в кабинет? — как ни в чем не бывало тараторил денщик. — Азиатцы ими свои шатры снаружи обтягивают, а счастья сваво и не ведают…
— Заткнись! Подай ужин.