Я и сам видел, кто передо мной. Горячка боя с неохотой, но отступала. Огляделся вокруг, приходя в себя. Семилетнее дитя с грязным личиком, с огромными глазищами, в которых плескался ужас — а вокруг царство смерти. Не место для ребенка!
— Иди ко мне! Не бойся! — сказал я с лаской в голосе и, убрав окровавленную саблю в ножны, протянул подрагивающие, отяжелевшие от рубки руки.
Девочка доверчиво подала свои. Я усадил ее перед собой и поскакал обратно в лагерь. Мучительно пытался сообразить, куда ее пристроить. Отдать Клавке?
— Да он в крепость сдернет, чтоб пограбить, — предостерг Дядя Вася. — Давай в госпиталь!
Точно! К сестрам милосердия!
Я домчался до лагеря, и, на счастье, первой увидел дочку Милютина, она мыла руки около палатки Красного Креста.
— Елизавета Дмитриевна! Бог мне вас послал. Вот, аманатку подобрал, выручайте, — взмолился я.
Графиня в белом переднике в пятнах крови, но с безупречной прической укоризненно на меня посмотрела и отчитала:
— Как можно брать детей в заложники⁈ Что за варварство!
— Я же пошутил! — растерялся. — Заберите ребенка, у меня дел по горло.
— Ох уж эти генералы! — фыркнула Милютина и позвала к себе девочку.
Та спокойно далась в руки.
— Вот спасибо, выручили!
Елизавета Дмитриевна тут же запричитала:
— Ах ты ж, моя бедняжка! Какая ты красоточка-смуглянка! Вот сейчас мы тебя умоем! Вот сейчас обласкаем! Вот сейчас переоденем! Как же мне тебя назвать?
Мысленно ухмыльнулся от женского сюсюканья, столь странного рядом с палаткой, из которой доносились стоны раненых, да еще на фоне не стихавшей за стенами ружейной трескотни.
— Назовите Татьяной* в честь знаменательного дня, и отчество мое дайте.
Впоследствии Татьяна Михайловна Текинская воспитывалась в Москве, в дворянской семье.
— Михаил Дмитриевич! — подъехал Гродеков. — Разрешите поздравить: крепость наша!
Я радостно вскрикнул:
— Благодарю, генерал, и поздравляю! Царский штандарт — внутрь стен!
Большой конной группой, сопровождая заменщика, мы двинулись к бреши, сквозь которую саперы пробили подобие тропинки — по ней внутрь Геок-тепе втащили пушки, чтобы попотчевать туркменов картечным виноградом. Я ожидал увидеть гораздо большие разрушения, также вопреки нашим догадкам внутри не сыскалось никаких укреплений. Огромная плоская площадка была плотно заставлена туркменскими круглыми юртами, а между ними извивались узкие тропинки, местами перекрытые землянками.
Тысячи юрт — здесь собралось все население оазиса, за исключением жителей Асхабада. И вся эта толпа — мужчины, женщины, старики, дети, свободные и персы-рабы — очутились в эпицентре жаркого сражения, в западне, из которой невозможно выбраться, рискнувшие сбежать в пустыню станут добычей стервятников. Трупы валялись повсюду, и их число продолжало расти — солдаты добивали укрывшихся текинцев, многие из которых — мускулистые, стройные, похожие на кавказцев красавцы — сопротивлялись до последнего. Отбивались чем угодно — я заметил в руке одного воина, убитого выстрелом в упор, палку с примотанными ножницами для стрижки овец. Какая жалость, что такие отличные бойцы вздумали противиться тяжелой поступи цивилизации! Тем хуже для них, пленных мы не брали, из мужского населения Геок-тепе в живых оставались лишь рабы, которых определяли по кандалам на ногах.